Снежная дорога к любви 18 век. Новый год

Глава 4 Станция

Эхма! Петро, какую весть ты привез, судьба рушится! И — вот теперь Дмитрий летит, сломя голову в Барнаул, только бы успеть к Новому году! Не хватает терпения: как медленно тянутся бесконечные версты! Как улитка, ползет солнце по тусклому и низкому зимнему небу, которое скрыто где — то за сплошною серою пеленою туч. И один день в бесконечной череде неотличим от другого.

Молодец снова нетерпеливо спрыгнул с сиденья саней, пошел широкими шагами рядом с облучком, ямщик шагает слева от саней — он вдоль обочины справа. Хотя, что там — дорога пуста, пуста и сплошь бела — как просыпанная мука! По такой дороге — что справа, что слева — едут посередине.

Дмитрий то злится, то скучает: молодость, энергия! Лицо разрумянилось от свежего, леденящего воздуха: мороз хватает за уши, за щеки. Озирается вокруг: где же конец пути? Через месяц? Ну нет! На санях, по зимнику[1] — самая скорая езда! Должен — он во что бы то ни стало, должен успеть к сроку! Месяц — это слишком долго!!!

Сколько станций на Руси? Сколько верст они проехали?

Тройка, вся в искрах инея, подлетела к почтовому стану, остановилась возле избы, ездок ловко и проворно спрыгнул на крыльцо, а ямщик завернул коней к конюшне.

После обжигающего холода февральского мороза — тепло избы было благодатью для человека!

Дмитрий бегом вскочил в избу, куда вместе с ним ворвались клубы морозного воздуха, взялся озябшими руками — хоть и в меховых рукавицах! — за теплый бок беленой печи. Откуда — то, из глубины дома, появился станционный смотритель, встал к конторке, потребовал с приезжего подорожную, кося на приезжего поверх очков из-за конторки, стал вписывать мелко в конторскую книгу, что ему было положено вписать.

Государева дорога, государевы станции – через ровно такие расстояния, чтоб кони домчали не утомившись. На станциях коней меняли, если ехали на дорогих почтовых (подставных, подменных, свежих), или отдыхали сутки, когда ехали на своих. А станционные смотрители – госслужащие[2].

Все как всегда. Две недели Дмитрий мчал без передыху, устал наконец — то. Требовалось и выспаться и перекусить, как следует. Был еще вечер, откуда — то с улицы, послышались колокола: село оказалось большое, с церковью, а церковь с колокольнею.

— Звонят к вечерне! — сказала жена смотрителя, которая вошла в комнату, и подала гостю полотенце, так как он только что вымыл руки у висящего здесь рукомойника.

Неожиданно, это оказалась вполне молодая и очень привлекательная дама. Ухоженные волосы уложены в прическу, по-городскому, строгое и даже дорогое платье подчеркивало достоинство, с которым она держалась. Видимо, происходила из горожан.

— Вы далеко ли путь держите? — учтиво обратилась она к приезжему, глядя на него с улыбкою.

— В Барнаул — но сначала надо доехать до Тюмени — а там через Тару, на Обь.

Смотрительница покачала головою:

— Далеко! Далеко! И куда же людей несет в такую непогоду? На прошлой неделе снова откопали в поле повозку — метелью людей занесло, сидели бы дома! — не то сердобольно, не то недовольно проворчала она. Впрочем, более приветливо, чем к другим людям, обращаясь к Дмитрию, и более ласковыми взглядами глядя на молодого офицера.

Дмитрий только покачал буйной головою, и резко бросил не глядя:

— Мне срочно надо! Ждать боле недосуг.

— Разве вы курьер? – осведомилась смотрительница с очаровательной улыбкой.

— Нет, но и курьер не будет так спешить, как я!

Смотрительша снова загадочно улыбнулась своему гостю, ушла — вернулась, спросила: — Что изволите откушать? Молодой офицер пожал плечами, и ответил, что откушать он желает и первое и второе. Молодая дама изящно удалилась.

Дмитрий уселся на длинную лавку в красный угол, прислонился спиною к стене: и только в тепле, после двух недель пути почувствовал, что он сильно устал. Но мысль снова гнала его. Какие могут быть прихоти в еде, когда все его мысли сейчас только об одном — скорее! Скорее — вперед! К Новому году успеть надо, во что бы то ни стало.

Вошел Епифан: в европейской части России — ближе к столицам, уже появились новые прихоти: станции строили так, что для ямщиков была отдельная «черная изба», дальняя клеть на постоялом дворе, а в «белую избу», где кушали и останавливались господа, возчиков не пускали. Не то в Сибири: здесь все было По-старине просто и строго. Дом правда — намного больше, чем те, какие строили за Уралом, в европейской части России, здесь все делали большое: и летом не так жарко, и зимою теплее.

Ямщик пошел мыть руки, разговаривая о чем — то с возницами — ломовиками. Дмитрий, пригревшись в тепле избы, уже сонно слышал начало их разговора:

— Так завтра, к обеду уже будем в Тюмени? — спрашивал Епифан.

— Конечно будете! Рысаки — то у тебя знатные! Мы, на ломовиках[3] и то за пол — дня доезжаем, а уж вы — то и подавно!

— Да вот, подзадержались в городе — говорил грубым голосом второй великан — извозчик, — пока наш — то купец, к которому мы нанялись товары доставить — провозился со своими приказчиками, да с племяшем, что — то у них не сходилось: опаздывали привезти на погрузку, так только в полдень и выехали, а к вечеру — мы здесь.

— Приказчики то с ног сбились, а племяш его — лоботряс этакий! — пока привез, пока все сосчитали — вот нате — день потеряли! — сказал первый ломовик, белоголовый крупный детина. В ломовиках трудились в основном только крупные и сильные ямщики, потому что они же и таскали на повозку и с нее все те неимоверно тяжелые грузы, которые перевозили на конях тяжеловозах.

— Хозяюшка, будь здорова! — приветствовали они вошедшую даму, на она едва удостоила их взглядом, гордо прошествовала мимо, неся ужин для Дмитрия Михайлыча.

Молодой офицер скинул свой полушубок, оправил форменный пояс с кистями, и предстал взорам вошедших в полном мундире.

Выправка у молодца была отменная! Высок и ладен, спина крепкая, плечи прямые и широкие: вид внушающий уважение. Пистолеты за поясом и короткий клинок по форме положенный: укороченная сабля — тесак, тоже прибавляли авторитета молодому путнику в глазах всех.