Снежная дорога к любви 18 век. Новый год

Глава 5 Жена смотрителя

Наутро случилась непредвиденная задержка: поднялся сильный сибирский буран, на улице ничего не видно было в двух шагах, да притом еще сильный холодный ветер, а за окном было темно так, что не понять: ночь или день! Буран стоял знатный: темный и густой! Снег валил густо и с неба, и поднимался с полей, вьюжило и страшно завывало в трубе печи.

Ямщики, вставшие с петухами, уже маялись, но выехать не мог никто.

Дмитрию эта задержка была во сто крат более нежелательна, чем даже ломовикам, которые условились доставить грузы к сроку.

Епифан, уверившись, что вьюга не пройдет, как минимум сутки, снова отправился в угол спать.

Ломовики же достали карты и присели к столу, они пригласили играть и Епифана, но тот только отмахнулся и повернулся к комнате спиною, явно демонстрируя, что намерен провести вьюгу с пользой для себя, а не за глупым занятием.

Более молодые ломовики играли на щелчки, время от времени смеялись, насчитывая удары по носам. Но потом стало скучно и им.

Дмитрий, промаявшись до полудня, сходил в конюшню, проверил своих рысаков: серые в яблоки кони выглядели бойко, свежими и отдохнувшими: один их вид мог взбодрить и утешить того, кто спешит, и кому нужны быстрые — как ветер, лошади! Отдохнувшие кони, после двух суток стояния в тесной конюшне, конечно, вырвутся на простор с удесятеренным задором! Быть может, им даже удалось бы наверстать пропущенное время.

Но уже — в Тобольске молодой человек должен был прощаться с верным и надежным Епифаном и пересесть на другого ямщика, которого он должен найти и нанять.

Вернулся в дом: там его уже ждала пригожая смотрительша — горожанка, она явно постаралась сделать себе лучшую прическу и была свежа и очаровательна. Ну как тут удержаться от комплимента? В Галантный век мужчинам полагалось быть красноречивыми: Дмитрий Михайлович, получивший образование в Столице, и вовсе не монах — тотчас сказал даме любезность. Она зарделась и была рада его искренней похвале. На обед появились новые блюда: а гостю особые вкусности, приготовленные рачительной смотрительшей.

Епифан, который исправно храпел, учуяв даже во сне здоровым сельским нюхом время обеда, принюхиваясь сел, протирая глаза, и быстренько присоединился к общей трапезе.

Потом ломовики, которых Агриппина Степановна попросила помочь по хозяйству, отправились раскидать снег, которым завалило двери в сарай.

Смотритель, которому явно нечего было делать, возился со своей канцелярской книгой, но жена прикрикнула на него, чтобы он что — то сделал, и тот тут же исчез.

Епифан скучал, он присел возле печи, при свете огня — потому что за окном было темно, почти как ночью, и зажгли свет, поправляя что — то в сбруе, ремонтируя ремешки и без того содержащейся им в исправности, упряжи.

Дмитрий стоял возле окна, глядя на переплет, стараясь уловить, когда в сплошной белой пелене появится проблеск дневного света. Но казалось, что изба станции находится как будто внутри молочного киселя.

Пригожая смотрительша устроилась тут же, на лавке у окна, с каким — то рукоделием. Хотя за коном явно не было света, и для рукоделия это было сейчас не самое подходящее место, молодка явно стремилась показаться кавалеру со своей лучшей стороны, бросая на него горящие взгляды, любуясь выправкой и бравым видом молодца.

Молодой человек явно не знал, чем себя занять: багажа с ним почти не было: он умчался навстречу своему счастью так стремительно, что велел прислать его вещи потом. Вослед. Теперь же пожалел, что не взял с собою книгу, которая помогла бы скрасить его скуку. Наконец он спросил чистой бумаги и чернил и уселся писать за стол.

Вьюга продолжала выть, как голодный волк.

Разговор не клеился, даже несмотря на то, что миловидная смотрительша несколько раз пыталась заговорить… Ее милый вид привел только к тому, что Дмитрий, размечтавшись вывел на листе, рядом со стихами, которые всплыли в памяти, профиль своей возлюбленной девушки…

Тут сквозь метель и буран до них донесся звон колоколов: в деревне слышался праздник!

Епифан спросил у Агриппины Степановны: что за праздник? Николин день. Дальше у них завязался разговор, в котором Дмитрий услышал, зацепившие его слова.

— Так ведь, святки — свадебный месяц! — пожав покатыми плечами, и при том стреляя глазами в офицера, промолвила смотрительница. — У нас в селе назначено несколько свадеб: вот увидите — ближе к празднику придут гости к нам, гулять и веселиться!

— Понятно, гости — это к радости! — сказал резонно Епифан.

Однако, кое — кто не мог остаться равнодушным при ее словах: Дмитрий Михайлыч, едва услышав, ее слова, что «святки — свадебный месяц» — так сильно нахмурился, что его высокий лоб прорезали сразу в разных направлениях два десятка морщин. Он негромко стукнул кулаком по столешнице, резко отбросил перо, и, встав, начал ходить взад — вперед, как тигр по клетке, только что не рычал.

«Святки — свадебный месяц! — стучало в его голове, как огненными молотами, — Черти полосатые! Да когда же кончится эта круговерть — ни зги не видно! — в сердцах подумал он, резко затормозив, и снова взглянув в окно, увидел, что ничего не переменилось за пять минут, впечатал кулак в стену, как будто она ему была в чем — то виновата! — Ну уж нет, не задержишь! Все равно я должен успеть!

Но черти же меня дернули — как дурак торчал в этом Тагиле полтора года!

Чего же я не поехал тотчас домой?! Кретин!

После училища открывались блестящие перспективы и в столицах, мне надо было немедля поехать в Барнаул и сперва жениться — а я отправился на практику на заводы в Тагил[1]!.. вот теперь кто же мне виноват?».

Его глаза сверкали злостью на самого себя, но сделать тут ничего было невозможно. Приходилось ждать «у моря погоды».

— Да ты не майся так, Дмитрий Михалыч — сядь, чайку выпей, успокойся, — говорил Епифан, — Да разве же бывает так, чтобы в Сибири — и не было бурана?

Ты гляди, ведь не застал нас в открытом поле — и то слава тебе, господи! — Епифан набожно перекрестился в Красный угол.