Снежная дорога к любви 18 век. Новый год

Глава 10 Чисто поле

Тройка мчит нашего героя в ровных полях Барабинской равнины. Все бело от снега, дни серые и солнца почти не видно. Леса кончились, здесь просто и степь, и конца и края бесконечному однообразию не видно.

И снова: бесконечны поля и поля, равнины. Словно Небо опрокинулось на землю. Белесо — серая плена покрыла небеса. Солнце: словно чуть заметным, мутным пятном, словно сквозь кисель, совсем не освещает, не греет заледеневшую, замерзшую землю.

От Урала до Оби — от одних Демидовских владений до других, в 1750-х теперь уже бывших — Демидовских[1], многие, многие версты, километры, дни, недели пути.

Тонкие, изящные веточки берез иногда проносятся над головой, над санями, но и они застыли в этом морозном воздухе, даже не шевельнутся, не колыхнутся на ветерке, как летом, весною. Хорошо еще, что мороз не ударил во всю мощь. Снег поскрипывает под полозьями. Нетерпеливый ездок, нехотя время от времени, прячется под меховой полог[2], натягивая теплую овечью шкуру на ноги. Возок с крытым верхом, с крышкой над сиденьем, от осадков. На какую — то более крутую, крытую утепленную повозку, подогреваемую изнутри горячими углями, у ездока попросту нет средств. Да и не о том он думал, забежав на станцию, потребовал самое быстроходное, самое легкое, что было, сани. Вскочил в кибитку, ямщик гикнул на лошадей, и был таков!

Поля, поля, белые сугробы. Чистые и мягкие, словно вата, до бесконечности застилают и уходит далеко, насколько хватает глаз. Время от времени нарушается всхолмленными пространствами, чередуется рощами берез — то чаще, то реже. И все!

День едут: солнце встает. День едут навстречу солнцу. Солнце встает прямо перед мордой лошади, блестит в бубенцах, колокольчиках. Веселящие сердце звуки, вечные спутники бесконечной, полной опасностей дороги. Быть может, услышит заблудившийся путник звук колокольчика, и будет спасен: выйдет на дорогу, найдет крепкий тракт.

А еще долгие дни, недели, может, месяцы ехать и ехать в бесконечном однообразии, этой тянущейся бесконечной равнины. И ямщику, и ездоку поневоле на сердце нападает бесконечная тоска.

Поначалу, Дмитрий Михайлыч, вырвавшись за город, радовался: глаза его сияли, душа радовалась этому бесконечному простору. Но, постепенно, день за днем, энтузиазм его несколько поугас. Беспрестанно он взглядывал на солнце: движение которого по небосводу означало здесь часы. Или и в пасмурную погоду и в сумерках, — беспрестанно хватался за часы — брегет, которые хранил на груди, чтобы железный механизм не замерз, не заледенел от мороза.

Вскакивал, голосил, подгонял ямщика. На каждой станции спрашивал, какой сегодня день, какое число: ему надо успеть до Нового года! От этого зависит его жизнь, его сердце!

Вот розовеющее солнце, зимою — холодное, розовое, а летом — алое и золотое. Жаркое, как огонь в горниле! поднялось впереди, прямо перед мордой лошади: заблестело в бубенцах и в колокольчике под дугою, встало чуть выше. Розовым пятном, словно яблоко, засверкало уже на самой верхушке конской дуги. Поплясало какое — то время, словно играя с развевающейся лошадиною гривою, посылая розовеющие лучи и на коней, и на сбрую и на дорогу.

Дмитрий не спал. И даже капли сна не было в его очах. Несмотря на ранний час и на то, что выехали со станции еще в темноте, парень был совершенно настороженным. Он откинувшись, полулежал в санях, натянув до пояса меховой бараний полог с теплыми завитушками. И, скрестив руки, хотел было по привычке сцепить пальцы, но в рукавицах, сшитых мехом внутрь, это не слишком — то получится. Итак, сложив руки на широкой груди и откинувшись в кибитке, молодой человек, впрочем, совершенно сосредоточенно смотрел вперед, на дорогу. Он не спал, и мысли были его не рассеяны в пространстве, как у большинства путников, но целеустремленно направлены вперед. Там! Там решается его судьба, и он должен успеть вернуться к Новому году! Он скачет — наперегонки со временем!

[1] ЕНастявета забрала в 1745(?) заводы Демидова себе в казну. И они стали государственными – Кабинетными, как тогда называли.

[2] Одеяло, которым накрывали ноги ву открытых санях, часто использовалась шкура животного. Например овчина. Укрывало на ноги для долгой дорожной езды, называемое: полог, или иначе: полость.