Снежная дорога к любви 18 век. Новый год

11.2

*

Дмитрий взглянул на солнце: в ровно — сером небе его око виднеется, как круг крынки молока. И пелена, что однообразно затягивает небо, от горизонта — и до горизонта, над головою, и вокруг в небесах — тоже похожа на разлитое молоко, белесо — серая. Только в одном месте ее однообразие нарушается белым, молочным пятном: это солнце, чуть виднеется за тучами.

Какое однообразное небо! Ни тучи, ни ясного неба — все серое и бесцветное!

Даже по небу, ни по полям — не понять, проехали ли со вчера хоть сколько — ни будь, или тройка остановилась в одной точке? Станция иногда на тракту, на отшибе от древни, что расположилась в стороне, в более уютном месте. К ней от одиноко стоящего почтового двора тянется наезженная полозьями саней дорога, блестящая на морозе от прихватившей корки тонкого льда. Дом станции кажется чуть ли не черным, от окружающего его бесконечного белого снега. Конечно — он не черный, он деревянный. Как тепло внутри!

Издалека видно, где расположились деревни: в небо, однообразное и белесое, поднимется черный дым из печных труб.

Кирпичные трубы исправно отправляют из русской печи дым наверх: из дома всю копоть и чад. И от станции тоже тянется дымок. Вот кони, храпя, подкатили к станции. Стали у крыльца. Ездок соскочил с видимым удовольствием с саней: разминая затекшие от долгой неподвижности ноги, молодой человек потянулся, вспрыгнул на крыльцо. Зашел в избу. Золотисто — светлые стены изнутри, светло в доме и вовсе ничего черного, хотя с непривычки щуришь глаза. А после — так же щуришь и от белизны снега. Станционный смотритель что-то записывает: каждую тройку каждого проезжего надо записать в книгу. Ямщик повел коней в теплую конюшню, распрягать, отдыхать и прочее. Ему в помощь прибежал мальчишка лет двенадцати — сын смотрителя, помогать с лошадьми.

Дмитрий расстегнул свой полушубок, скинул шарф и шапку, с наслаждением втянул воздух тепла и сухости: запах хлеба, горящих в печи смолистых дров, протянул руки к очагу: тепло всегда приятно!

Вошел ямщик: направился прямиком к смотрителю, что-то забубнил насчет лошадей и овса.

— Тепло — жизть[1]! В тепле-то и живым пахнет! — сказал Дмитрию, и снова вышел на улицу.

Тем временем хозяин подошел спросить проезжего, что изволит откушать??

А проезжий, со свойственным молодости здоровым аппетитом, изволил откушать все! И первое и второе!

Да и как же? Ведь теперь ждать: пока лошади отдохнут, остынут и тому подобное. То есть — ночевать до утра на станции, а утром — снова скакать дальше.

Крепкий длинный стол, вдоль окна длинная лавка возле стола. Когда Епифан управился, наконец с лошадьми: мальчишка помогал ему распрячь коней, и вошел в избу, то ездок его уже сидел за накрытым столом, на столе были и самовар с кипячим[2] чаем, и щи в горшке, и миски с кашею и большая деревянная миска с тертою редькою.

— Проходи, Епифан, к столу! А то уж простывает все! — сказал ездок, как положено говорить по традиции, и повел широко рукою, словно он был у себя в дому и приглашал гостя.

От ямщика: от его тулупа и рукавиц, от шапки и ворота, валил пар: потому что одежда настыла на морозе, а в избе было натоплено. Вымыв руки у рукомойника, ямщик тоже подсел к столу, смотритель не больно-то приветливо поставил перед ним на стол миску с кашей, и пустую тарелку для щей, что в горшке были на столе. Ямщик усмехнулся на него уголком глаза: не больно-то приветлив! Ну да он привык к таким людям, не обращал внимания. Влетел в дом парнишка — помощник, пробежал по дому туда — сюда, схватил что-то и выбежал. С ямщиком он уже успел познакомиться, глаза его были быстрые и внимательные. Вернулся через несколько минут с охапкою дров, свалил их возле печки.

— Дядя Епифан: а коренник — то у вас! Сила, какой коренник! — с жаром воскликнул он.

— Ну а как же! Лучший рысак!

— Неужто ваш? — глаза ребенка расширились от восторга.

— Нет. Что ты! Откуда же мой? Дорог! Очень дорог! — казенный он, и тройка вся казенная, как и служба станционная.

— А я, когда вырасту — хочу на конном заводе служить — чтобы породистых коней разводить! — вот таких. Как ваш Штурм!

Парнишка был бойкий, смышленый, не чета нудному смотрителю.

— Ну ты парень — хват! Высоко глядишь — может и станешь! — деловито ответил ямщик, принимаясь за горячую кашу. — А мамка то где у тебя?

— Да она у тети Глаши, в деревне — день пути отсюда, тетка родила, она и пошла помогать ей.

— Значит лекарка? — улыбнулся старик Епифан.

— Ну типа того. От любой лихоманки вылечить может! — с гордостью сообщил мальчишка, — а вот от чего наведенного[3] — не может.

— Ну ты парень хозяйственный, вижу. Да и не промах: пристяжная — то моя, Ласка — уж до чего капризна! Никого чужого к себе не подпускает, а тебя — гляди-ка: сразу признала! — улыбнулся ободряюще дед.

Ему очень польстило то, что мальчишка сразу выделил его коренника: то был действительно знатный жеребец! Крепкий, умный, неутомимый. Один из знаменитой породы, даже среди однопродных коней — это был замечательный конь. И парень-хват его тотчас выделил.

— Да. Штурм такой конь-огонь! Вот много здесь я коренников насмотрелся: разные есть, видал и породистых рысаков: но Штурм такой огромный! Очень крупный, и ноги у него — сразу видно, что неутомимый! Хорошие, сухие и тонкие ноги — вот какие! А глаза — такой он умный, видно по глазам, что все, как человек — все слова понимает!

Парень скинул дрова с грохотом у печки, схватил кусок хлеба, тщательно его посолил, и снова убежал.

— Смышленый парнишка — видать в мать пошел! А хлеб — то, ручаюсь — не для себя взял — сейчас пойдет коней баловать! — одобрительно улыбаясь, сказа Епифан. Дмитрий, раньше бывший общительным, кажется, пропустил весь разговор, он задумчиво глядел в окно, и печально ждал уже утра.

— Дмитрий Михалыч, как ты? — спросил у него Епифан снова, заметив, что Дмитрий вовсе не смотрит в окно, а спит, облокотившись на подоконник. Старик окликнул его снова.