Снежная Кровь: Невеста Белого Края

Глава 6 Варн-Кад в огне

Таргул был тих, как и всегда по утрам. Сквозь стену из шкур и плотной ткани слышался лишь глухой вой ветра, несущегося по равнинам Белого Края. Он будто скребся в стену, словно сам дух этой земли хотел проникнуть внутрь и взглянуть на ту, кто пришла извне.

Нилана сидела, прикрыв плечи тёплым, тяжёлым мехом. Её спина оставалась прямой — не из гордости, а из памяти. Памяти о том, кто она была. Принцесса. Дочь великого дома. Голос света среди шелков и золота, дитя утреннего сада. А теперь… пленница. Женщина, поставленная на колени не в битве, а в чужом законе.

Воздух внутри таргула был тяжёлым, пахло жиром, горькими кореньями и чем-то едким, неразличимым. За узким проёмом, затянутым шкурой, завывал ветер, и всё вокруг дрожало от его ярости — словно сам Белый Край рычал, испытывая тех, кто осмелился остаться в его сердце.

Йока, сидящая перед ней, осторожно прижимала к губе тряпицу, смоченную в тёмной настойке. От неё исходил резкий травяной запах, едкий и дикий, как и всё в этом мире.

— Терпи, — шепнула Йока, слегка дунув на рану, чтобы ослабить жжение.

Нилана не ответила. Лишь сжала зубы.

Боль была острой — не столько от прикосновений, сколько от самого факта: кто-то прикасался к ней, лечил её, как раненую лошадь, без почтения, без признания величия. Она вспоминала, как в её дворце женщины с жемчужными руками вытирали ей лицо парными платками из тончайшего шёлка, как кормили виноградом, не смея смотреть в глаза без разрешения. Её косы плели лучшие мастера столицы, её платьям завидовали королевы соседних земель. Нилана танцевала на мраморе, ела из золота и носила солнечные камни на коже.

Теперь же на неё могли кричать, могли ударить, утащить за волосы на снег. Её раны лечит девушка с жёсткими пальцами и простым лицом, не спрашивая позволения. Теперь принцесса сидит в этом тёмном логове, словно животное, с разбитой губой, в рваной одежде, среди дикарей, которые и не помнят, каково это — жить без крови на руках.

«Я ненавижу это место», — думала Нилана. Сердце было тяжёлым, стиснутым, как в тисках. — «Я ненавижу их всех. Этих молчаливых, жестоких, тупых мужчин, что смотрят сквозь меня, как на дичь. Этих женщин, что умываются льдом и не знают стыда. И этого зверя… Рагира».

Йока закончила и отложила ткань. Взгляд девушки был внимателен, почти мягок, но без лишней теплоты — как у той, кто уже давно привык к боли и не считает её чем-то особенным.

— Она быстро заживёт. У тебя кожа, как у цветов на юге, — тихо сказала она. — Нежная, слишком тонкая для таких мест. Слишком красивая.

— Мне не нужно твоё утешение, — прошептала Нилана, всё ещё не глядя на неё. — Мне нужно проснуться и понять, что это сон.

Йока ненадолго замолчала. Потом, опустив глаза:

— А мне… мне нужно было бы родиться где-нибудь, где не пахнет смертью. Но мы обе не выбирали.

Нилана отвернулась. Сердце сжалось — не от слов, а от своей беспомощности. Здесь всё было чужим: и воздух, и земля, и эти люди, закованные в меха и страх. Даже небо — оно не смотрело на неё с высоты, оно давило, будто хотело выжать из неё всё человеческое.

Нилана вспоминала отца — его руки, тёплые, тяжёлые, как бронзовые чаши. Его голос, зовущий её по утрам. Материнскую улыбку. Смех брата, когда он прятался в шелковых занавесях. Всё это растворилось за снежными хребтами, осталась только она — чужая и одна, среди тех, кто не знает слова “милость”.

Йока встала, поправляя на себе пояс.

— Ешь, — сказала она, поставив рядом деревянную миску с чем-то вязким, тёмным и горячим. — Это крепкое блюдо. Ты не можешь остаться слабой. Здесь не выживают те, кто ждут жалости.

И, не дожидаясь ответа, вышла в снег.

Нилана осталась одна. Пар от миски поднимался, таял в воздухе — точно её мечты. Но даже если мечты и умерли, гордость ещё дышала.

И Белый Край, с его ветрами, ранами и болью — не знал, что держит в своих ледяных объятиях не только пленницу.

Но принцессу, которая будет помнить.

Спустя некоторое время Нилана вздрогнула, услышав шум за пределами своего укрытия — сначала неясный, как гул воды за стеной, но с каждой секундой он усиливался, наполняясь тревогой. Словно сам воздух заскрежетал, пробуждённый чуждым, непонятным движением. Глухие выкрики, топот ног, звон оружия, треск дерева и звяканье металлических пряжек — всё это сливалось в один беспокойный водоворот. Что-то происходило. Что-то важное. Что-то… угрожающее.

Она откинула мех, отодвинула шкуру, служившую дверью, и вышла наружу. Резкий холод хлестнул по щекам, но даже он не мог перебить то чувство, которое настигло её сразу — ощущение всеобщего бегства.

Племя, ещё недавно погружённое в зимнюю рутину, будто пробудилось. Люди сновали между таргулами, одетые впопыхах, с озябшими лицами и торопливыми движениями. Женщины собирали детей, увязывали узлы с вещами, бросали в мешки меха, шкуры, металлические посудины, сушёное мясо. Мужчины разбирали опоры таргулов, сматывали натянутые верёвки, снимали шкуры с костяков, как снимают кожу с павшего зверя.

Некоторые животные уже были привязаны и готовы к движению — длинноногие северные кони, вьючные волки, чёрные якры с тяжёлыми взглядами. Всё было в движении, в срочной, безмолвной панике, в которой никто не объяснял ничего, просто действовал. Как будто каждое сердце знало: промедление — смерть.

Нилана медленно сделала шаг вперёд, обводя взглядом то, что вчера ещё было стойбищем — домом. Теперь оно рассыпалось на части, как мираж. Люди были сосредоточены, молчаливы, и лишь дети плакали, не понимая, почему мать вдруг стала грубой, почему отец схватил их на руки, будто в последний раз.

— Йока! — крикнула Нилана, подойдя к стоявшей у костра девушке. — Что происходит?

Та обернулась, бросая мешок на плечо.

— Приказ Варгаша. Мы уходим. Немедленно. — Глаза Йоки были широко раскрыты, но не от страха — от решимости. — Никто не должен оставаться. Никто.

— Но куда? Почему?

— Я не знаю. Он не сказал. Только: «К Оку Мороза. К Серым камням». Это всё, что я слышала.