Снежная Кровь: Невеста Белого Края

Глава 25 Когда вожди пали

Нилана сидела, закутавшись в тёплый меховой плащ, на широких шкурах в таргуле Рагира. Её плечи всё ещё дрожали, кожа покрывалась мурашками, хотя в очаге горел сильный огонь, а меха под ней были мягче, чем трон любого короля.

Рагир сидел напротив, подперев подбородок рукой, его острый взгляд впивался в неё, изучая каждую тень на лице.

— Расскажи ещё раз, — тихо приказал он, и его голос прозвучал не как гнев, но как рык зверя, который должен знать, кто осмелился ступать по его территории. — Шепот… Эти крылатые твари… Всё, что помнишь.

Нилана обняла себя за плечи, ощущая, как холод воспоминаний пронизывает её до костей.

— Они были… слишком реальны. Их лица… словно выжженный воск… глаза, полные снега… — голос её дрожал, а внутри всё сжималось. — Они шептали. Шептали мерзости, и слова… слова звучали как старое пророчество, как древнее проклятие. Я не понимала… только слышала кажется «Невеста Белого Края»…

Ледар лежал рядом, вытянув передние лапы, но его глаза не смыкались ни на миг, золотые и бдительные. Строптивая же лежала у дальней стены, но смотрела только на Нилану — взглядом зверя, который впервые нашёл того, кто достоин доверия.

Рагир молчал несколько мгновений. Он протянул руку, сжав её ладонь в своей широкой шершавой руке.

— Мы раздавим их, — сказал он негромко, но так уверенно, что стены таргула будто дрогнули от его слов. — Тьма не заберёт моих. Не заберёт тебя.

И тут сердце Ниланы болезненно сжалось, её дыхание перехватило тревогой.

— Принесите мне Саграна, — резко сказала она, вырывая свою руку из его ладони. — Сейчас же. Мне нужен мой сын.

Она почти вскочила, но Рагир положил ладонь ей на плечо, прижимая обратно к мехам.

— Он в безопасности, бельчонок, — его голос звучал мягче, чем когда-либо, но глаза оставались настороженными, как у волка. — Я прикажу.

Он кивнул одному из воинов.

Через пару мгновений воины внесли в таргул её малыша, укутанного в тёплые серые меха. Его положили в её руки, и всё внутри Ниланы сжалось от нежности и дикой материнской решимости. Она прижала его к груди, целуя мягкие щёчки, вдыхая его родной запах, такой сладкий и тёплый, как мёд.

— Мой маленький воин, — прошептала она дрожащим голосом. — Моя кровь… моя жизнь…

Рагир смотрел, как она обнимает сына, как слёзы текут по её щекам, но он не проронил ни слова. Лишь подошёл ближе, опустился рядом с ней и одной рукой обнял за плечи, прижимая к себе.

— Никто не тронет тебя. Никто не тронет его, — тихо сказал он, глядя в её глаза с той самой тёмной решимостью, от которой у любого человека по спине пробежал бы холод. — Я клянусь тебе, бельчонок.

А за его спиной Ледар поднялся, рыча, глядя в ночь, где за стенами таргула притаилось то, что ещё только готовилось к следующему шагу.

Позже Рагир шёл по ночному лагерю, сквозь клубы дыма от тлеющих костров. Небо было чистым, густо усыпанным звёздами, и белая луна висела низко над дальними вершинами, окрашивая снег в бледное серебро. Ледар, следовавший за ним до самого края Варн-Када, остался возле таргула, не переставая рычать в сторону леса. Но Рагир шёл дальше один.

Он остановился у входа в старый, закопчённый таргул, украшенный древними костями и шкурами тотемных зверей. Тяжёлый запах трав и жира витал здесь всегда. Он откинул полог и вошёл.

Шаман сидел у очага, согнувшись, опираясь на посох из чёрного искривлённого дерева. Его длинные седые волосы спадали по плечам, тонкое лицо было испещрено тёмными рунами, нарисованными жиром и сажей. Казалось, он дремал, но как только Рагир переступил порог, шаман поднял мутные, но проницательные глаза.

— Я ждал тебя, Варгаш, — прохрипел он голосом, в котором звучали то ли десятилетия, то ли века. — Садись.

Рагир не стал спорить. Присел напротив, на грубую шкуру белого медведя, что была застелена перед очагом. Несколько мгновений в тишине потрескивал огонь. Затем Рагир заговорил.

— Нилана… на неё напали. Ледар и Строптивая сразили тварей, но… — он замолчал, прищурившись. — Это были не просто звери. У них были крылья. Женщины… и мужчины без глаз, без жизни внутри. Я слышал о таких лишь в старых преданиях. Хелдари?.. — он выдохнул тяжело. — Но почему… почему они назвали её Невестой Белого Края?

Шаман долго молчал, глядя в огонь. Его глаза, тусклые и бездонные, отражали пляшущие искры, будто два омута в которых горели древние знания. Он тихо вздохнул, и этот звук показался Рагиру ветром, прошедшим сквозь тысячелетние льды.

— Ты спрашиваешь, почему им нужна твоя чужестранная жена, Вождь?… Почему эти уроды, что живут в вечном мраке и пьют кровь оленей с юга, вышли из ледников? — шаман покачнулся, подкидывая в огонь связку сушёных трав. Они загорелись зелёным пламенем, и дым наполнил таргул тяжёлым терпким запахом. — Я скажу. Но только один раз. Потому что даже говорить это — значит тревожить то, что спит под льдом.

Он наклонился ближе к огню, и тени за его спиной дрогнули, будто в ужасе.

— У «Проклятых» есть пророчество. Старше всех наших племён. Старше самого Белого Края. Они верят, что однажды придёт женщина с кровью солнца и луны. Сильная, но сломленная. Упрямая, но способная подчиниться. У неё должны быть волосы цвета дерева, кожа цвета пепельного молока и глаза — чужие для народа Белого Края. Она должна быть мечом и вратами. Мечом — потому что она разрубит последний узел, который держит Хровар в ледяной тюрьме. Вратами — потому что через её жертву этот древний бог вернётся в наш мир.

Шаман поднял мутный взгляд на Рагира. Тот сидел, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушал, как будто каждое слово было костью, пробивающей грудь.

— Они называют её Шал’ниара, — продолжал шаман, голос его опустился до шёпота. — «Снежная кровь, что льётся в последнюю зиму». И твоя женщина, Рагир… слишком точно совпадает с их описанием. Даже волк её цвета теплого молока. Как в пророчестве. Если они принесут её в жертву в ночь Последней Луны, льды треснут, и зимний бог выйдет на землю. Они думают, что смогут им управлять. Но… — шаман прикрыл глаза, и дрожь прошла по его дряхлому телу. — Они ошибаются. Мы все умрём, если ты не спрячешь её. Или… — он замолчал, а затем открыл глаза, в которых отразился мрак самой бездны, — не убьёшь сам, до того, как её найдут.