Снежная Любовь Кирилла Крутого

Глава 14. Не для детских ушей

Любовь Снежная

Когда закрываешь глаза, другие ощущения становятся только ярче. За звуками музыки различаю дыхание Кирилла. За запахами салона дорогой машины чувствую впитавшийся в его одежду и кожу парфюм.

Ему так подходит этот яркий мужской аромат с заметными нотами древесного угля, кофе и табака. Он делает образ Кирилла завершённым — сильным и сексуальным.

Ловлю себя на том, что жадно вдыхаю, и резко открываю глаза. Слепо смотрю в лобовое стекло, и всё равно — так лучше, чем позволять разгуляться фантазиям.

Один раз они уже довели меня до беды.

В анамнезе каждой девушки есть тот самый парень, от вида которого впервые сердечко ёкнуло и быстрее забилось. Вот так по-глупому я когда-то влюбилась в красивое тело и привлекательное лицо, дерзкое поведение и роскошные перспективы наследника богатой семьи.

Как канарейке не стоило бы интересоваться котом, так и бедной девочке из прислуги вредно заглядываться на мажора, живущего свою лучшую жизнь.

Принцы потому и принцы, что женятся на принцессах — ослепительно красивых моделях или богатых наследницах. Кого рядом с принцами нет, так это бедных невзрачных девчушек в рабочей одежде.

Сегодняшняя я умней, взрослей себя прошлой. Таких глупостей больше не допущу.

Не хочу вспоминать прошлое и не буду.

Я ведь вылечилась от заболевания Кириллом. Перестала чувствовать боль, забыла его и всё, что тогда было.

Ну и он, как выяснилось, всё позабыл. И это правильно, хорошо в первую очередь для меня. Только почему же так тянет в груди?

Подъезжаем к дому Крутых.

Это практически замок за высоким забором. Тут и охрана постоянная, и прислуга живёт. Верней, помощницы по хозяйству — так это вежливо называется.

Я не была здесь с той поры, как Кирилл вернулся из-за кордона. Пока здесь жили его родители, а он учился вдали от нашей страны — временами захаживала в гости к тёте. Стоило ей сказать, что Кирилл возвращается, и все наши встречи стали проходить в городе.

Когда звонила ей сегодня, даже не подумала, что рискую столкнуться с хозяином. Перекантовалась бы ночь, днём решила бы вопрос с новым местом и проживанием. А теперь мне придётся жить в этом доме, пока тётя не выздоровеет, ежедневно видеться и как-то общаться с Кириллом.

Знаю, что он вернулся домой без жены, только с маленькой дочкой. Так что, как у Острожских, общаться только с хозяйкой не выйдет.

— Мою дочь зовут Варвара, — говорит Кирилл, ломая тягостное молчание. — Ей пять лет. Ей нравится, когда мы зовём её Бусинкой. Она хорошо пообедала, погуляла. Галина Николаевна уложила её спать. Но уже довольно поздно, и Бусинка, скорей всего, проснулась.

— Вы только представьте меня, остальное я сделаю, — говорю спокойно. — Мне бы ещё узнать, есть ли у девочки какие-либо заболевания, может быть, она принимает лекарства, аллергия на что-нибудь есть?

— Нет ничего такого. Бусинка здоровый ребёнок. Она тихая спокойная девочка. Галина Николаевна говорит, что она даже слишком спокойная и рассудительная для своего возраста. Тебе будет с ней легко справиться.

Верю на слово. Но первым в доме нас встречает надрывный детский крик.

Девочка находится где-то неподалёку, в одной из комнат, расположенных рядом с холлом. Ребёнок, судя по звукам, топает ножками, захлёбывается слезами и криком.

— Папа! Няня! — единственное, что можно разобрать в надрывных рыданиях. — С тобой не хочу! Ты плохая! Ледиска!

— Да заткнись ты уже! — звуки детской истерики неожиданно перекрывает высокий женский голос.

И я, и Кирилл застываем у открытой входной двери.

Лицо Кирилла, и без того напряжённое, будто каменеет. Резко раздуваются крылья носа, взгляд наполняется гневом.

— Хватит реветь! Мелкая невыносимая дрянь! — кричит женщина. — Будешь так орать — отправишься в интернат, поняла?

Рыдающая девочка резко замолкает.

— К-какой интелнат? — спрашивает она, заикаясь.

Кирилл аккуратно ставит на пол мой чемодан и срывается с места, как есть — в обуви и верхней одежде.

— Такой, в котором живут такие непослушные плаксы, как ты! И папу своего больше никогда не...

Кирилл врывается в комнату, где находится его дочь и неизвестная девушка, и та осекается на полуслове.

Слышу сдавленное:

— Кирилл...

— Папочка! Папочка! — раздаётся ликующий детский крик.

— Да, моя радость.

Не вижу этого, но уверена — Кирилл поднимает дочку на руки.

— Ты плакала? — спрашивает он, скрывая от дочери охватившее его бешенство, но меня ему не обмануть.

— Я скучала! — Шумный вздох. — Папочка, ты же не отплавишь меня в интелнат?

— В какой интернат?

— В такой, о котолом говолит эта злая тётя.

— Инга, — холодно чеканит Кирилл, — изволь объясниться.

Предсказуемо, но разве он не понимает, что такой разговор совершенно не предназначен для детских ушей?