Снежная невеста или Рождество для Золушки

Глава 12 : Балл

Утро пришло слишком быстро, будто ночь даже не удосужилась задержаться у моего изголовья. Солнечный свет был бледным, почти болезненным — сквозь заиндевевшее окно он пробивался тонкими полосами, и от этого комната казалась вымороженной изнутри, словно и стены, и воздух в ней были частью одного огромного куска льда.

Я лежала, крепко укутавшись в одеяло, и слушала, как за стеной носятся Эзель и Эби. Их голоса переливались, то споря, то сливаясь в один неразборчивый гул. Казалось, это не девичьи разговоры, а гудение роя пчёл, случайно забредших в зимний лес и теперь ищущих дорогу к солнцу. В этом гуле чувствовалась и тревога, и нетерпение, и странное возбуждение, которое только сильнее напоминало мне: день бала начался.

В воздухе стоял запах мыла — не простого, а особенного, будто сотканного из воспоминаний о лете. Лёгкая горечь миндаля переплеталась с прохладной свежестью лепестков ледяных роз, и этот аромат наполнял всё вокруг. Он был слишком сладок, слишком чист — и потому в нём чувствовалось нечто чужое, будто за этой красивой оболочкой пряталось что-то тревожное. К запаху примешивался воск свечей и... ещё что-то. Тонкая нота страха. Его не спутаешь: он пахнет металлом и холодом, чуть отдаёт ржавчиной.

Я наконец решилась выбраться из постели. Одеяло соскользнуло, и холодный воздух тут же полоснул по коже — так остро, что я зашипела, как зверёк, потревоженный внезапно. Комната встретила меня ледяным дыханием, и каждый шаг к умывальне был испытанием.

В медной тазе блестела вода. Но стоило мне коснуться её рукой, как я отдёрнула пальцы. Лёд. Настоящий, обжигающий, колючий лёд. Казалось, в этой воде можно было хранить рыбу неделями.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и позволила внутреннему теплу ожить. Магия послушно скользнула по ладони, тонкой искрой разливаясь внутрь воды. Лёд зашипел, словно недовольный зверь, стал мутнеть, а затем уступил место лёгкому пару. Вскоре таз был полон не ледяной твердью, а уютной, тёплой водой.

Я погрузила в неё лицо и замерла, наслаждаясь мгновением. Кожа обожглась приятным теплом, тяжесть сна отступила, усталость ушла, словно её смыло. Впервые за долгое время я почувствовала себя живой.

И именно в этот момент дверь с треском распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояла Эзель. Она была одета лишь наполовину — лёгкие нижние юбки уже шуршали по полу, а волосы спрятаны под полотняный чепец. Щёки её пылали румянцем, глаза сверкали, и вся она излучала энергию, будто солнечный луч в морозный день.

– Ты ещё не готова?! – её голос звенел, словно колокольчик. – Мы опаздываем! Представляешь, маркиз де Фрост прибыл ещё вчера вечером! Говорят, он ищет невесту! А граф Сноухолм... ах, он просто божественно танцует!

Она говорила, не останавливаясь, сыпала именами, титулами, слухами, и каждое слово её было наполнено азартом. Эби тем временем стояла у зеркала, натягивая на себя корсет. Она делала это спокойно, сдержанно, в её голосе слышалась рассудочность: она вставляла сухие, точные комментарии о землях, политических союзах, выгоде брака.

Я слушала их, молча намыливая волосы. И вдруг почувствовала, что должна спросить. Мысли о Грее, о своём положении, о том, что ждёт меня впереди, переплелись с тревогой за Эзель. Я повернулась к ней, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти небрежно:

– Эзель... – я замялась, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. – Скажи честно... Ты... ты не расстроена? Что принц, возможно... заинтересован во мне?

Мир замер. Эзель остановилась на полуслове, её рука с гребнем зависла в воздухе. Лицо, всегда открытое и живое, вдруг стало каменным. В её глазах блеснула тень — мгновенная, но глубокая.

А потом она вздохнула. Тяжело, так, словно на её плечи обрушился груз, который она носила слишком долго. Она села на табурет рядом с ушатом, и её голос прозвучал неожиданно хрипло:

– Расстроена? – на её губах появилась горькая, почти надломленная усмешка. – Селен... ты не представляешь, какое это облегчение.

Облегчение? Я замерла, не понимая.

Эзель опустила глаза. В её жестах больше не было девичьей лёгкости — только усталость, древняя, как лёд вокруг нас.

– Быть королевой здесь... – она понизила голос, словно боялась, что стены услышат. – Это не красивые платья. Не танцы на балах. Это... тюрьма. Позолоченная, ледяная тюрьма.

И она рассказала.

С каждым её словом холод пробирался всё глубже в моё сердце.

– Перед свадьбой, – её голос дрогнул, – проводится проверка... публичная. На глазах всего двора. Они используют зачарованный кристалл, который выявляет ложь, порок... Если не пройдёшь — позор на всю жизнь, и не только для тебя.

Я почувствовала, как дыхание перехватило. Это было чудовищно.

– И это только начало, – продолжила она. Её глаза стали пустыми, словно свет в них погас. – Королева не имеет права покинуть дворец без охраны. Письма вскрывают. Каждый её шаг под надзором. Она — символ, сосуд, инкубатор для наследника. Не женщина. Не человек.

Она перечисляла правила: нельзя читать книги без разрешения, нельзя завести друзей вне дворца, нельзя даже выбирать себе еду. Всё проверяется дегустаторами, будто жизнь королевы — лишь ценная вещь, которую нужно хранить, но не уважать.

– Если родится дочь... – её голос опустился до едва слышного шёпота, – это позор. Считается, что королева слаба, что её дар недостаточен. И пока не появится мальчик... её будут давить. Давить, пока она не сломается.

Вода в тазе уже остыла, но я не замечала холода. По спине бежали мурашки, в груди нарастал тяжёлый ком. Сказки моего мира о принцессах и королевских балах рассыпались, как стеклянные осколки, обнажая уродливую реальность.

– И ты... ты хотела этого? – едва выдохнула я.

Эзель покачала головой. В её глазах блеснули слёзы — тихие, упорные, такие же холодные, как лёд.

– Я хотела красивых платьев. Хотела быть в центре внимания. Но не... этого. Не тюрьмы.

Она встала, вытерла лицо краем полотенца и, не глядя на меня, вышла из комнаты.