Снежная Женщина

Глава вторая.

В ту ночь моей деревни не стало. Нет, конечно, остались ветхие строения, заваленные белым снегом, однако их быстро разграбили и разобрали на дерево для костра первые же путники, набредшие на деревню. Как ни странно, но нашли нашу маленькую деревеньку спустя всего неделю. Люди пришли добропорядочные: группа из семи человек, среди которых был монах, сожгли промёрзшие тела моих соседей, однако, забыли обо мне. Вероятно, это было из-за того, что в ту ночь я ушла из дома, чтобы собрать редкие лечебные травы, растущие под снежным настилом. Ничто не предвещало беды, поэтому ударивший мороз, сковавший моё тело, стал полной неожиданностью.

Хотя это уже моя ошибка. Мама часто говорила мне, что в прошлой жизни я была или женой Императора, изменившей ему, или же певчей птичкой, привыкшей к теплу и уюту. Иногда мне казалось, что она права: несмотря на то, что всю свою жизнь я провела на холодной земле, называемой землёй Мацумаэ, что была подвластна сёгунам Токугава, я так и не смогла привыкнуть к резкой смене температур. Не то чтобы меня спасло это, однако иногда мне боязно думать о том, как волновалась моя дорогая мама перед смертью. Я искренне надеюсь, что её душа, ушедшая на перерождение, будет достойна тела дитя из Императорской семьи, потому что моя дорогая мама была самым светлым человеком, которого я когда-либо знала.

На острове Мацумаэ, что также носил имя Эдзо и был знаменит своим суровым климатом, никогда не находилось достаточно тепла для того, чтобы согреть человека. Остров славился тем, что половину года лили ледяные дожди, а другую половину — ледяные снежинки падали с неба, устилая мохнатые лапы елей и обнимая тонкие палочки бамбука. Однако на моей родине никогда не было холодно настолько, что бамбук застывал причудливым ледяным шестом, готовым разбиться, точно истончившийся весенний лёд, лишь от одного удара; именно поэтому я и не сразу поняла, что замёрзла насмерть. Мне казалось, что я, утомившись, нечаянно уснула на ночь в редком леске у подножья одной из окрестных гор. К тому же, проснувшись, я не ощущала холода вовсе, даже колючие снежинки ластились к рукам. А что эти руки были белы, так что же? Возможно, я обморозила их, мама предупреждала меня…

Я пошла в сторону деревни, поражаясь красоте леса. Мне казалось, что раньше я ходила с закрытыми глазами, настолько разительны были отличия, что я видела. Как могла я не замечать, что снежные пласты состоят из множества снежинок, что этих снежинок больше, нежели людей в Императорском дворце, и каждая из них — неповторима? Как смела я думать, будто зимнее небо сплошь серое, когда оно состоит из миллиона оттенков? Как осмелилась я считать, будто зимы острова Мацумаэ холодны и неприветливы, тогда как они лишь нежно-прохладны? Я шла по свежему снегу, смотря по сторонам и боясь оглядываться. Потому что, оглянувшись единожды, я не увидела своих следов, и это было подобно ледяной игле, впившейся мне в сердце.

Моё белое кимоно было ослепительно, хотя я точно помнила, что одевала кимоно цвета заваренных чайных листьев… мне было страшно, потому что мама рассказывала мне о снежных духах, что могли ходить незаметно, потому что они, как и их одежды, были белы, точно свежий снег. И лишь иссиня-чёрные волосы Юки Онны, губы синие да глаза её цвета глубоких вод чернели на фоне белых просторов да матовой кожи.

Не желая верить в то, что я стала Снежной Женщиной, я брела к маме, что могла бы меня успокоить и напоить горячим чаем.

И, лишь увидев полуразобранные дома моих соседей и жирную сажу на погребальном костре, я расплакалась; слезинки были холодными, едва срываясь с подбородка, они леденели и обращались в крупные снежинки. Мне казалось, что я сама стала островом, орошаемым солёным дождём да холодным снегом.

Истерика моя долго не продлилась, хотя даже сейчас, по прошествии более чем трёх веков, моё сердце горестно стонет лишь при одной мысли о моей смерти. Ныне, конечно, я не считаю, что моя жизнь окончена. Но тогда, на развалинах моего дома, я была не в состоянии и слова произнести, так поразила меня моя собственная кончина. Я вопрошала у всех известных мне богов: за что? Почему я не могла отправиться за своей любимой мамой в круг перерождения? Почему я не родилась медведицей, зайцем или даже той же певчей птичкой? Почему я стала ёкай?

Увы, я не получила ответа ни на один из заданных вопросов. Первую свою зиму, полную горя и страданий, я провела у своей деревни, бережно набрасывая на полуразобранные домики новые и новые пласты тяжёлого серебристого снега.

Но всё проходит, прошла и моя первая зима. Снега становилось всё меньше, на земле и неровной дороге появлялись грязные лужи, из которых не рисковали пить даже треклятые вороны и которые пачкали подол моего белого кимоно, так похожего на свадебное. Вид пустой деревни совсем мне опостылел, и я вернулась к тому месту, где я умерла.

Смотреть на своё тело, нетронутое гниением, было мерзко. Зима, отнявшая мою жизнь, сохранила его словно в насмешку; теперь, уступая место грязной сопливой весне, она отдавала мои останки жукам и зверью, готовому покуситься на лакомый кусочек нежного мяса. Я не хотела смотреть на то, как медведи, очнувшиеся от спячки, терзают тело юной девушки со спутанными волосами.

С каждым днём температура всё поднималась и поднималась, а моё самочувствие ухудшалось. Я быстро поняла, что завишу от тепла и холода и впервые обрадовалась положению моего родного острова; что со мной было бы летом, если бы я жила на острове Аогашима, о котором рассказывал один из забредших путников? Он говорил, что летом на острове бывало так тепло, что женщины носили лёгкие юкаты и в изнеможении обмахивались веерами, не в силах даже разговаривать. Сравнивая Мацумаэ и Аогашиму, я поняла, что мне определённо повезло хоть в чём-то. Вот только это знание не особенно мне помогало, и с каждым днём мне становилось всё хуже.

Не знаю, что я делала бы, если бы не встретила семейство лис. Я точно помнила, что рядом с моим домом не было ни одной лисьей норы. Видимо, я ушла достаточно далеко, чтобы не узнавать местности.