Снежные письма

День шестой. 21 декабря.

11.00.

Маша, одетая вся в белое, сидит на песке у самой кромки прибоя. Море шипит, подкрадываясь всё ближе, касаясь тонких смуглых лодыжек и подола её платья. Маша смотрит вдаль, где небо и вода сливаются в сияющем горизонте. Слышны крики чаек и шепот ветра, заблудившегося в листве деревьев. В воздухе соляная морось от брызг. Маша довольно облизывает губы и оборачивается к Максиму. «Вот видишь, счастье здесь. Здесь и сейчас. В каждую минуту. В каждое мгновение. Прости меня, пожалуйста. Я не могла тебе рассказать ничего, да и не хотела. Подумай сам, – она загребает ладонями песок, и тот тонкой струйкой возвращается обратно, тихо шурша, – Все эти дни и месяцы для тебя были бы полны тоски, каждое утро стало бы новой точкой отсчёта. Зачем? Зачем просыпаться и понимать, что все ближе и ближе то самое, страшное и неминуемое? Ты бы не смог ничего изменить. Ты бы метался, искал выход, пытался сделать для меня что-то невероятное. Но мне это было не нужно. Достаточно было просыпаться рядом с тобой и знать, что я жива. Что я могу прикоснуться к тебе, к твоей тёплой коже, поцеловать мягкие губы, провести пальцами по густым волосам... Да, я порой пугала своим переменчивым настроением и странными выходками. Но именно это делало меня живой! Не позволяло даже думать о том, что скоро я стану холодным телом в земле. Не вини меня, пожалуйста. Я просто хотела жить – по-настоящему, ярко, как никто другой. И до самого последнего вдоха я благодарила тебя за терпение и понимание, за нежность и страсть, за участие и чудо, за все! Ты стал лучшим проводником. Ты бережно и ласково держал меня за руку, пока я шла… туда. Даже здесь, на облаках, я всегда буду благодарить тебя. Но я не хочу, чтобы ты продолжал идти со мной. Наши пути разошлись. Я здесь, а ты… а ты иди дальше. Моя дорога теперь только моя. Для тебя тут нет места, она слишком узкая. Ты должен найти свою дорогу и не сбиваться с пути. И не скучай по мне. Просто скажи «спасибо» за все и живи дальше. Люби дальше! Прощай!». Маша легко поднялась и медленно, с непривычной плавностью и неспешностью вошла в прибой. Когда вода была уже ей по плечи, Маша обернулась и рассмеялась. Рассмеялась так звонко и жизнерадостно, как умела только она. Махнула рукой и вошла в прибой…

Максим с трудом разлепил раскаленные веки. Ему показалось, что Маша рядом, живая, настоящая – как в этом странном сне. Но нет, он был один. А вокруг бушевал шторм, настоящая буря. Максима качало из стороны в сторону. Тело отказывалось подчиняться приказам мозга, кости ломило, и каждое движение отзывалось тошнотворной болью. Максим приподнялся на локтях, но тут же рухнул обратно в подушку, впечатав покрытый испариной лоб в наволочку. Голова гудела, будто в нее кувалдами вбивали гигантские гвозди. Жар и зажатая в тисках грудь приковывали к кровати. Долбаная наковальня на груди. Наковальня? Лиза! Он должен – нет, обязан! – написать ей записку. Последнюю. На большее у него просто не хватит сил. Превозмогая боль, он буквально сполз с кровати на пол. Едва держась на ногах, поднялся и, держась за стены, дошел до шкафа. Прикосновение жесткой джинсовой ткани царапало раздраженную кожу. Болезнь, овладевшая телом, не сдавалась и с каждой секундой напоминала о себе. «Лиза должна знать, где я, где меня искать», – вялые мысли терялись. Максим вышел из отеля и на подкашивающихся ногах побрел к ресторанчику. «Маша, зачем ты мне приснилась? Это твой прощальный финт такой? Да какая уже разница… Ты права. Если бы я знал, что ты больна, наши годы стали бы обузой для обоих. Ты бы чувствовала вину, а я – ежедневных страх потери. Спасибо, что освободила меня… Дай мне теперь сил дойти… Кажется, она необыкновенная. Лиза. Дай только сил…».

На улице морозный воздух с едва различимым запахом атлантической соли сразу же забрался под воротник, обжигая влажную, разгоряченную кожу. Каждый шаг давался с трудом, будто вместо ног у Максима были каменные валуны. Он вошел в ресторанчик медленно, стараясь контролировать каждый шаг непослушных, тяжелых ног. Густав сразу направился к Максиму с улыбкой, но тут же нахмурился, увидев влажное лицо гостя и воспаленные красные глаза.

– Максим, вы неважно выглядите. Вам нужно отдохнуть!

– Густав, я на минуту буквально. Плохо себя чувствую. Можно небольшой лист бумаги? Я бы передал записку…

– Да, конечно! – Густав, дрожа усами, спешно направился к барной стойке и через секунду принес тетрадный листик. – Тут вам еще ответ… Но, думаю, вы прочитаете его уже в отеле, ведь так?

– Да, именно так, – прошептал Максим, отрывисто черкая на бумаге дрожащей рукой. – Вот, передайте ей. Ее зовут Лиза. Но вы, наверное, и так это знаете, да?

Густав только кивнул, но на лице его застыла тревога. С волнением в глазах он проводил взглядом бледного и ослабевшего гостя.

***

14.00.

Вадим вышел из вагона поезда и тут же, зябко поежившись, быстро натянул кожаные перчатки. Он бросил взгляд на нескончаемый поток людей. До поезда, идущего в Брюгге, ему оставалось три часа. И сейчас, стоя на перроне Центрального вокзала Брюсселя, Вадим размышлял, как скоротать время. Столица Бельгии встретила пассажира низким, сизо-синим небом, с которого уже начинал срываться снег. Вадим расправил плечи и, уверенно шагая, направился к выходу. Брюссельский Центральный вокзал кипел людьми, спешащими на поезда, теряющимися среди вывесок и расписаний. Сдержанная архитектура здания, строгая и современная, казалось, гармонировала с этим вечно движущимся потоком. Каменные стены и массивные колонны хоть и выглядели добротно, не произвели на Вадима впечатления — всё здесь выглядело обыденно и даже как-то провинциально. Ориентируясь по табличкам, он направился к выходу в город. Небольшая привокзальная площадь тоже осталась без внимания, поскольку мысли в голове Вадима были далеки от бельгийской архитектуры. Но, не привыкший терять время даром, он все же уверенно двинулся к главной достопримечательности Брюсселя – Гран Плас. Он периодически поглядывал в телефон, сверяясь с навигатором. По брюссельским улочкам деловито спешили люди, не обращая внимания на нарядные витрины и всевозможные рождественские украшения.