Сними очки, ботаничка

7.2 боль не для меня

— Зачем вам в аптеку?

Митя невольно кривится от такого вопроса. Даже я не ожидаю такого накала.

— А я точно должен тебе это объяснять?
— Да, — говорит Клюев, и его темные волосы падают на лоб, когда он бросает на меня настороженный взгляд.

— С какой стати, Вить? — злится Митя.

Витя сжимает челюсть, молчит, затем резко открывает дверь и молча пропускает нас внутрь.

— Спасибо, — шепчу я, уже проходя мимо, и машу ему рукой на прощание.

Но Витенька, кажется, не собирается уходить. Он заходит следом, а меня обволакивает стерильный, сладковато-горький запах медикаментов, отчего слегка кружится голова. Мозг снова подает тревожные сигналы: почему мы стоим на месте, когда пора брать ноги в руки и бежать?

Фомин подходит к кассе и заказывает перекись водорода и зеленку.
— Не надо зеленку, еще же видно будет, — шепчу я ему, пытаясь остановить.
— Что ты с ней сделал? — своим низким, жестким голосом спрашивает Клюев у Фомина, и между ними происходит безмолвный спор взглядами.
— Спроси, что она сама с собой сделала? И с чего такой интерес? Я еще на дискотеке заметил, что вы как-то подозрительно знакомо общаетесь, — в сердцах бросает Митя.
— Тебе показалось, — пищу я, — и вообще, у меня все нормально, мне уже домой пора, — пытаюсь я вырваться из этой ловушки, пахнущей йодом и перекисью.

— Лови ее! — кричит Фомин, когда я уже проскальзываю к двери. Наконец-то мозг дал телу правильную команду — бежать! Но крепкие руки Клюева настигают меня легко, словно я не пыталась ускориться, а просто шла ему в объятия. Он прижимает меня спиной к своей груди, и я оказываюсь в стальном захвате.

— Да пусти ты меня, — я извиваюсь, пытаясь вырваться вправо-влево.
— Мира, успокойся. Ты что, упала, что ли? Почему такая помятая? — Он поворачивает меня к себе и внимательно рассматривает. Его голубые глаза выхватывают в свете ламп каждую царапину, пока не находят красную отметину от укуса попугая.
— Я Слава, — злобно говорю шепотом, ненавидя его за эту опеку и за то, что он все портит.
— Поймал ее, Витек? Молодец. Иди сюда, трусиха, — подходит к нам Фомин.
— Давайте хотя бы на улице, — умоляю я, чувствуя, как горит лицо.

Они оба смотрят на меня, глубоко вздыхая, и мы идём на улицу, направляясь к скамейке возле аптеки. Парни ведут меня под руки, и я понимаю — рвануть в неизвестность не выйдет. Оба крепкие, накачанные, хром бы их побрал!

— Ни хрена себе цапнул, — Витя, щурясь, рассматривает укус, освещая его экраном телефона. Темные пряди падают ему на лоб.

— А она, прикинь, внезапно бросилась в кусты, а я, как последний дурак, стоял и размахивал крыльями, — Фомин весело вспоминает, как я ловила попугая. Витя заливисто смеётся вместе с ним. Я сгораю от стыда.
— Митя, а почему ты рассказываешь ему? Ты же сказал — никому не говорить, — возражаю я, чувствуя себя неприятно.
— Так это же мой друг, ему можно, — улыбается он, подмигивая мне.

Я вот вообще-то была против того, чтобы о моем позоре рассказывали. Сейчас настроения вообще нет, вспоминаю, как после своего неудавшегося кувырка по гимнастике не хотела видеть Фомина. Вот сейчас наступает второй момент в жизни, когда снова хочется избегать встреч с ним. Честно говоря, когда мы не общались, было гораздо лучше.

— Кстати, он тот самый, который меня Димой зовет, — кивает Митя в сторону Клюева. А потом смотрит на нас двоих: — Или вы уже знакомы?

Я начинаю, как болванчик, мотать головой из стороны в сторону, белые кудряшки разлетаются.
— Нет, я не знаю этого человека. А кстати, почему зовешь Дима? — спрашиваю я, поворачиваясь к Вите, пытаясь спасти ситуацию и сменить тему.

— И мне расскажи, — подключается Митя, — а то я как-то никогда не интересовался.

Витя замолкает, потом вздыхает и почесывает затылок, словно решая, рассказывать или оставить тайной.

— Ну… Просто тогда одна девочка из нашего класса передала тебе через меня записку с признанием, — начинает Витя.

Я замираю и еле дышу, потому что боюсь. Чувствую, что сейчас будет что-то важное.
— И? — нетерпеливо подталкивает Фомин.
— Я ее тебе не передал, — Витя откашливается и закусывает щеку, смотря в сторону.
— Все равно не понимаю, — допытывается Митя.
— Ну, там было написано: «Митенька, я тебя люблю» и бла-бла-бла. У тебя такое, блин, прекрасное имя… — Клюев мямлит.
— И? — Фомин явно теряет нить.
— В общем, Дима, она мне нравилась, и я, психанув, пошёл и побил тебя. Сказал, что больше не буду называть тебя Митей. Ты доволен? — выпаливает Витя и отворачивается.

— Это странный поступок, — подытоживает Митя, и я с ним полностью согласна.

— Это был третий класс, тогда я решал проблемы по-своему.

— То есть я был проблемой? — удивляется Митя.

Витя молчит, я внимательно смотрю на него. Он вздыхает и признаётся:

— Да, был.

Он, кажется, краснеет, но в темноте этого не видно. А я перестаю дышать. Потому что знаю, кто та девочка. Знаю, что это за записка. И теперь, кажется, понимаю, откуда Виктор Александрович Клюев знает, что я люблю Фомина аж с первого класса.

— Серьезно? Вот это поворот! — удивляется Фомин. — Так, а что за девочка? И что потом-то случилось?

Неужели он сейчас всё расскажет? Может, я наконец узнаю, помнит ли меня Митя вообще? Может, пусть сейчас закончится вся эта эпопея. Я уже готова встать и закричать: «Это я! Все эти годы страдала, и теперь могу тебе признаться!» Внутри меня разгорается пламя справедливости. Да, это тот самый момент, представляю всё, как будто я в кино: медленная музыка, скупая слеза, ветер трепет мои волосы. А потом...

Но Клюев своей фразой все безжалостно портит:
— Да не помню я. Она куда-то потом ушла, и симпатия моя прошла. Так себе, неинтересная оказалась.

Это что сейчас было? То есть это он про меня? Ну, Клюев! Подожди, в понедельник на химии я «случайно» пролью на тебя кислоту!

— А записку зря не передал, может, я бы и пригляделся. Все-таки, видимо, не по твою душу была, — смеется Фомин.