Сними очки, ботаничка

Глава 16 Правда

— Ты замёрзла? — спрашивает меня Митя. — Может, всё-таки пойдём в кафе, посидим?

Поправляю свои очки. Вся опухшая, глаза красные, нос тоже. Вот тебе и красотка Мира. Шмыгаю носом.

— Нет, я не замёрзла. Но можем пойти, если хочешь.

Он смотрит на меня внимательно и как-то сочувственно, присаживается рядом и поправляет свои очки.

— Чего плакала? И выглядишь так, что даже ничего и не выскажешь…

— Страшная, да?

Тех восторженных чувств, что разрывали меня из-за Мити, уже нет. Но я всё равно смотрю на него, и во мне шевелится слабая надежда — чтобы он наконец разглядел во мне что-то хорошее, оценил. Сложно объяснить, но, наверное, потому что сейчас мы общаемся как обычные люди, и я перед ним — настоящая. И где-то глубоко внутри мне хочется, чтобы он пожалел, что не замечал этого раньше.

— Да нет, — говорит Фомин и осторожно снимает мои очки.

— Жалкая?

— Нет.

— А какая? — с нетерпением смотрю на него.

— У меня где-то были салфетки, подожди. — Он достаёт упаковку, вытаскивает салфетку, аккуратно промакивает мои глаза и протирает заляпанные линзы. — Вот так лучше, — надевает очки обратно. — Ты трогательная. С этими глазами — как щенок, которого хочется спасти ото всех в мире, — он усмехается.

— Я думаю, после того, что я тебе расскажу, ты меня убить захочешь, а не спасти, — вздыхаю я.

— Ну, рассказывай, как ты меня водила за нос, — он убирает салфетку.

— Просто… Ты же понимаешь, ты мне так нравился, долго нравился, — голос снова предательски дрожит, и слёзы наворачиваются вновь.

— Слава, блин, Мира, не плачь, а? Ты мне сейчас душу разорвёшь, — Митя притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом в его куртку, рыдая ещё сильнее. А ведь я даже не начала рассказывать ему про родителей.

— Ну успокойся, тш-ш-ш, — он качает меня из стороны в сторону, как маленького ребёнка.

Мелькает мысль, что Витя сейчас бы схватил нас обоих за шкирку и отпинал бы, как свой баскетбольный мяч. Но я ничего не могу поделать. Потому что эту боль действительно нужно прожить здесь, с Митей.

Я отодвигаюсь от него, вытираю глаза салфеткой и собираюсь с силами.

— Ты мне нравился, и когда ты наконец заметил меня, я просто не смогла признаться, что на самом деле я — та самая ботаничка из параллельного класса, невидимка, которую ты раньше в упор не видел. А мы, между прочим, ещё в первом классе вместе учились.

— А какая у тебя фамилия?
— Воскресенская.

— Погоди, так это ты ходила со мной на гимнастику? И ты мне те стихи приносила, чтобы я их учил и тебе рассказывал? — он смеётся.
— Да, но ты так их и не учил, — морщусь я.

— Ну тут уж не обижайся, это было перебором. Я вообще не любил выступать, а уж зубрить стихи — тем более.

— А ещё по физике с тобой дополнительно из-за меня занимались, — решаюсь рассказать всё до конца.
— Чего? — глаза Мити округляются от удивления.
— Ну, тебе надо было подтянуть до пятерки, — пожимаю плечами.

— Ладно, опустим детали. Хотя забавненько, я бы ещё послушал, а то у меня появились подозрения, что химичка не просто так мне пятёрку влепила за четверть, — Фомин весело ржёт. — Но по твоим действиям, когда мы ходили на свидания, не очень-то было заметно, что я тебе нравлюсь.

— Просто появился кое-кто, и всё изменилось, — отворачиваюсь, чтобы парень не видел, как моё лицо заливается краской. — Митя, прости. Я хотела признаться… Ну, точнее, нет.

— Нет?

— Не хотела. Я хотела просто погулять с тобой и жить этим моментом, радоваться, что он был. Я не собиралась ничего продолжать, но ты стал… как бы сказать…

— Настойчивее?

— Ну да, и я…

— Испугалась?

Закусываю губу, встаю со скамейки и начинаю нервно ходить туда-сюда.

— Понимаешь, ты же смотрел всегда только на красивых. А если бы потом узнал, что я вот такая, с очками, красным носом… Ты бы разочаровался и, может, всем рассказал. Не знаю, может, и сейчас пойдёшь смеяться со всеми. Пусть будет так, уже неважно…

Он берет меня за руку и аккуратно усаживает обратно. Берёт моё лицо в свои ладони и говорит:

— Глупая ты. Я бы так не поступил.

— Я умная. Может, некрасивая, но умная, — прямо смотрю на него.

— Неа. Красивая и глупая, — смеётся он, и его взгляд скользит по моему лицу к губам.

И я понимаю, что он хочет меня поцеловать. Кто бы знал, что всё так закончится, даже не начавшись.

— Я теперь люблю другого... — говорю тихим голосом.

— И что, я совсем больше не нравлюсь? — смотрит на меня пристально, не отпуская моего лица.

— Нравишься. Как человек.

— Классненько, — он опускает руки.

— Так получилось. Просто он обратил внимание на меня настоящую, и с ним было так легко.

— Ну, может, если бы ты дала мне шанс узнать тебя, то поняла бы, что со мной тоже неплохо, — с раздражением произносит он.

— Но это ещё не всё, — мой голос снова дрожит. — Самое страшное — другое.

— Слушаю, Мирослава, — нарочито выделяя «слава» в конце, говорит он.

— Помнишь актрису, которая была с твоим папой?

— Ты опять? И что? — чувствую, как от милого мальчика не остаётся и следа.

— Это моя мама, — тихим, но чётким голосом говорю я, не отрывая от него взгляда.

Я приму всю ненависть на себя, решаю я. Не буду прятаться. Хоть дети и не отвечают за грехи родителей, в реальности это никого не волнует — страдает вся семья. Вспоминается, как в древности в некоторых странах, например в Корее периода Чосон, за предательство могли казнить весь род. Жестоко, но логика та же: вина ложится на всех.

Фомин смотрит на меня странно. В его глазах нет ненависти, даже злость уходит, все чувства будто стираются, оставляя лишь опустошённость.

— Митя, прости. Я не знала, это ужасно. И сегодня, когда я увидела их дома… — пытаюсь говорить быстрее, но запинаюсь, — я сказала, чтобы он ушёл, и чтобы она выбрала — он или я… Ты понимаешь, он совсем… хотел ремнём меня, а она… она даже не скрывает… Прости, прости, пожалуйста… Я так виновата… У тебя такая мама, она такая хорошая женщина… Я не знаю…