Снимки Запретного города

Глава 2 "Его день"

Утро началось с того, что я захлопнул дверь и увидел напротив, прямо на облупленной стене, корявое слово «ЖИЗНЬ». Коричневой краской, без восклицательного знака. В подъезде пахло мочой и сырой штукатуркой, где-то наверху орал магнитофон. Подростки с девятого этажа, наверное, баловались.

Я на секунду задержался, перехватывая сумку с книгой. Вспомнил Гоголя, который на полях рукописей писал: «Очень скучно на этом свете, господа». Интересно, автор надписи тоже бы подписался — только без «скучно», а просто «ЖИЗНЬ». Коротко и по делу.

Я поправил воротник старого пальто и вышел в серую московскую морось. До Черкизовского рынка было пятнадцать минут пешком через гаражи.

Ломбард «Черкизовский» занимал первый этаж бывшего универмага. Вывеска — дешевый пластик, но с золотыми буквами. Внутри, за бронированной дверью, сидела тетя Света, кассирша с вечно поджатыми губами, и два охранника, похожих на братьев-близнецов из провинциального спортзала.

Меня встретил сам Дмитрий Сергеевич. Он сидел в своём кабинете без окон, с сейфом в углу и иконой Николая Угодника над столом. Лет пятьдесят, грузный, но ещё крепкий, с лицом человека, который прошёл армию, торговлю и первые бандитские разборки. Пиджак малиновый, без галстука — словно пытался совместить два мира и ни один не считал окончательно своим.

Говорили, что в советское время он был директором крупного московского универмага, потом — кооператором, а теперь держал половину Черкизона и три ломбарда. Но я знал другое: у него было чутьё. Звериное, безошибочное, какое бывает у людей, поднявшихся с самого низа. Он чуял опасность, фальшь и, как ни странно, породу.

Меня он взял три года назад, когда я, двадцатитрёхлетний студент без копейки, пришёл в его ломбард продавать дедовы часы. Сергеич долго вертел серебряную крышку с гравировкой, потом поднял глаза и спросил:

— Шувалов? Не из тех ли Шуваловых, что на Ленинских горах?

Я опешил. Фамилия моя нередкая, но он каким-то образом помнил деда — профессора юриспруденции, занимавшего когда-то должность заместителя министра. Видно, пересекались где-то в коридорах прежней жизни. Сергеич тогда сказал негромко:

— Дед твой — человек был государственный. А отец, слышал, немецкие станки на трёх заводах ставил? Да так, что немцы удивлялись. Тоже не каждому дано.

Я кивнул. Отец в юриспруденцию не пошёл принципиально — выбрал инженерное дело, точную сталь, а не шаткие законы. Дед, говорят, до конца жизни этого не понял. Зато мать гордилась.

Часов Сергеич не взял. Вместо этого предложил работу: оценщиком, консультантом, а позже — тем, кого он называл своим «дипломатическим корпусом». Только через год я узнал, что у него был сын. Поздний, единственный. Погиб за пару лет до моего прихода — в дурацкой перестрелке на том же Черкизоне. Сын был моим ровесником, и Сергеич, кажется, сам того не осознавая, взял меня на его место. Не чтобы заменить — чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Он гордился моими знаниями, хвастался мной перед партнёрами, но иногда смотрел так, будто ждал чего-то, что я не мог дать. И в такие минуты я чувствовал тяжесть.

Сегодня он выглядел мрачнее обычного.

— Михаил, у нас проблема, — сказал он, не здороваясь. — Перстень. Вчера приняли, сегодня я посмотрел — камень не тот. Кто-то из своих постарался. Я хочу знать кто.

Он провел меня в подсобку — тесную комнату без окон, с железными стеллажами и ламой дневного света, которая неприятно гудела. Там уже сидели двое: угрюмый инкассатор по кличке Шкаф и суетливый приемщик Валера, молодой парень с бегающими глазами. На столе лежал массивный серебряный перстень с фиолетовым камнем. Даже под лампой было видно — не аметист, а фианит, причем вставлен грубо, с царапинами на внутренней стороне ободка.

Я сел напротив них, небрежно подвинув перстень к себе.

— Знаете, — заговорил я тихо, разглядывая камень, — есть одна история. После битвы при Ватерлоо Наполеон бежал так спешно, что бросил карету с личными драгоценностями. Прусские солдаты нашли ее. Но когда открыли шкатулки, внутри оказались фальшивки. Настоящие ценности исчезли. Кто взял? Офицеры. Почему? Потому что они считали себя элитой, которой позволено всё. Считали, что они умнее и что им воздастся по заслугам.

Я замолчал, переводя взгляд с Валеры на Шкафа. Тишина в комнате стала плотной, как перед грозой.

— Вот и здесь, — продолжил я, — кто-то считает, что он слишком умен для этой дыры. Что имеет право взять. Но Наполеон тоже так думал. А кончил на острове Святой Елены, всеми забытый.

Валера нервно сглотнул. Шкаф даже не моргнул. Я поднял перстень к лампе, всмотрелся, будто вижу что-то, недоступное другим.

— Когда ты подменял камень, — сказал я, глядя прямо на приемщика, — ты не учел одну вещь. Под ультрафиолетом старый ювелирный воск, которым сажали камень в девятнадцатом веке, светится совсем не так, как современный. Я проверил сегодня утром.

На самом деле я не проверял. Никакого воска под ультрафиолетом я в глаза не видел. Но история про Наполеона была правдива, а про воск — правдоподобна. Этого хватило.

Валера побелел, потом покраснел. Губы задрожали.

— Я... я только хотел... думал, никто не заметит... — забормотал он.

Я молча встал, вернул перстень на стол и вышел. Дмитрий Сергеевич кивнул мне с довольным видом. Шкаф уже поднимался со стула, чтобы проводить Валеру в соседнее помещение для «беседы». Я не хотел знать, что там будет.

На заднем дворе, среди картонных коробок и ржавых тележек, я закурил. Тошнота подступала к горлу. Не от голода — от самого себя. История про Наполеона стала дубиной, деталь про воск — ловушкой. Мои книги, мои старые томики, один за другим превращались здесь в оружие для мордобоя. И с каждой такой победой во мне всё меньше оставалось Михаила Владимировича и всё больше — просто Михи с Черкизона.

В кабинет Дмитрия Сергеевича они вошли под вечер, когда я уже собирался домой. Гости были китайцы: один пожилой, в хорошем черном пальто, с лицом спокойным и замкнутым, как резьба на старой шкатулке, и двое молодых — типичные челноки, но с цепкими, совсем не торговыми глазами.