Снимки Запретного города

Глава 3 "Ломбард"

Я сидела на краю двухъярусной кровати в общежитии и смотрела в окно. Целый год я просила у родителей деньги, а как иначе? Я приехала сюда учиться, а только потом работать. То, что родители в принципе отпустили меня в Москву в это неспокойное время и даже помогали было невероятным. До 92 года еще как-то все шло по накатанной, а потом все резко развалилось. Галерею, которую выкупала мамины работы, закрыли. Художники выставляли свои работы по бульварам за копейки, единственным денежным вариантом было рисовать портреты новых русских, или делать росписи в их дворцах-новоделах, которые отличались безвкусицей.

Военным перестали платить, это пытались быстро переквалифицироваться на какие-то другие работы, например, на стройку. А старший офицерский состав на руководящие должности в государственные организации, так папа попал в краевую больницу. И пытался выжить вместе с больницей на те гроши, что долетало до больницы в те годы.

И, возможно, если не пожертвования власть имущих и новых русских, когда их подлатывали в отдельных палатах талантливые врачи, денег на оборудование и зарплаты вообще не было бы. После каждой кровопролитной схватки ОПГ на стрелках, у нас дома были вкусные швейцарские конфеты – ракушки. И торты из местного Хабаровского ресторана.

Я вспомнила ленинградский торт со сливочным кремом и продолговатый торт «Сказку» с разноцветными масляными розочками и мой желудок втянулся еще сильнее. Как там говорил Киса из «12 стульев» - «Я не ел три дня». Хотя по-французски он говорит, что не ел шесть дней. Еще надо заплатить учителю французского, он такой же голодный студент, как и я.

Скоро будет неделя, как я питаюсь овсянкой на воде один раз в день. Мозг перестал воспринимать даты и имена, все мешается в голове, когда я встаю с утра меня мутит. Синяки под глазами цвета бурь Айвазовского. И качает также. Как будто я не в Москве, а в море, стою за правым плечом капитана, и говорю с попугайским акцентом: «Р-Р-Ром, тысяча чертей. Кеееша гооолоодный. Кееешааа голоодный»

А в Москве сумерки. Мои соседи подрабатывают на черкизовском рынке, а мне страшно туда идти. И вообще, кажется, что совсем не для этого я с таким трудом запоминала имена политиков и даты всех многочисленных войн, чтобы поступить на исторический в МГУ, потому что только тут можно было получить специальность искусствоведа.

У меня в руках тот старый конверт с фотографиями из запретного города. Помню я столько времени потратила, чтобы узнать это, я специально ходила в краеведческую библиотеку – сравнивала вещи и людей на фото с исторической хроникой. Это было настолько круто, что в мои руки попало, что-то по-настоящему стоящее. Никто из родных не обращал внимание на мою обсессию, и выслушивали меня, конечно, с удовольствием, но немного снисходительно. Только дед помогал. Но, так получилось, что ушел почти через полгода после того, как я их нашла.

Семья ушла в траур, бабушка прибывала в трауре до сих пор.

У меня была тетрадь, в которой я даже записала все источники, где я обнаружила упоминания о вещах и людях с тех фотографий, мне казалось, я провела глубокое историческое расследование. И какое разочарование меня ждало, когда я пришла учиться на исторический. Видимо, чтобы изучать историю времена должны быть сытыми и беззаботными. А спящие молодые преподаватели, что спят на лекциях, потому что делали халтуру по ночам, чтобы были деньги на еду, не способствовало общему энтузиазму студентов.

Наконец, я решилась.

Я встала с кровати, засунула фотографии в сумочку на ремне и пошла по адресу антикварной лавки, что подсказал мне один из одногруппников, он там подрабатывал.

И вообще, Сунь-цзы в “Искусстве войны” говорит о необходимости жертвовать частью ради целого: если ударить по голове, хвост придет на помощь; если ударить по хвосту, голова придет на помощь; если ударить в середину, голова и хвост придут одновременно. Затем он говорит, что для достижения такого единства действий иногда необходимо поставить войска в положение, где у них не будет выбора, кроме как сражаться вместе до конца (даже если это означает потерю части сил или территории вначале). Жертва меньшего (части сил, временной потери позиции) делается для того, чтобы сплотить армию и создать условия для решающего удара (большая победа).

И мне на своей войне сейчас необходимо поесть мяса, потому что следующий обморок закончится в больнице с моей анемией. И будет со всем не до учебы.

А потом, я убеждала себя, я выкуплю обратно свои драгоценные фотографии. И все будет хорошо.

Я встала с кровати, засунула фотографии в сумочку на ремне и пошла. Не помню, как доехала до Арбата. Кажется, пешком, экономя на метро.

Ломбард «Столичный» помещался в полуподвале старого дома на Арбате, 35. Над входом горела тусклая вывеска, внутри пахло пылью и старым деревом. За прилавком стоял лысоватый мужчина с усталым лицом, на табличке значилось «Семён Ильич». Он оценивающе скользнул взглядом по моему пальто — небогатому, но чистому, явно перешитому мамиными руками.

Я выложила конверт дрожащими пальцами.

— Фотографии старые, — пробормотала я. — Может, представляют историческую ценность.

Семён Ильич лениво начал перебирать снимки. Потом его лицо изменилось — стало сосредоточенным, почти испуганным. Он долго разглядывал одну из них, потом другую. Затем поднял глаза:

— Откуда это у вас?

— Семейный архив, — ответила я, стараясь не выдавать дрожи в голосе.

— Подождите.

Он скрылся за дверью с табличкой «Служебное помещение». Я слышала, как он с кем-то говорит по телефону: «Дмитрий Сергеич, тут такое дело… фотографии… да, старые, Китай… Похоже на то самое… Понял, жду».

Я стояла и разглядывала витрину — чужие кольца, броши, чьи-то ордена, проданные с голодухи. В углу тикали старые напольные часы. Прошло минут пятнадцать, прежде чем дверь открылась.

Вошедший был молодой мужчина лет двадцати семи, не старше. В добротном, но скромном пальто тёмно-серого цвета, которое сидело на нём не как на рыночном торговце, а как на человеке, привыкшем носить костюм. Плечи ровные, короткая стрижка, гладко выбритое лицо, никаких украшений, никакой расхлябанности. Двигался он спокойно, без суеты, и вошёл не как хозяин, а как гость, которому здесь рады.