Снимки Запретного города

Глава 4 - "Ленинка"

Утро началось без происшествий. Я вышел из дома, обогнул лужу у подъезда, прошёл мимо гаража, где сидел старик-сторож с вечно дымящимся чайником.

В вагоне было душно. Я думал о вчерашней девушке. О том, как она сидела на лавке, сжавшись в комок, и слёзы текли по лицу, а она их не вытирала. О том, как сказала: «У меня ничего больше нет» — и соврала. И о том, как уходила, не оборачиваясь, а потом всё-таки обернулась у метро.

Что-то в ней меня задело. Не красота — хотя черты были тонкие, правильные, с той особой северной резкостью, что бывает у потомков ссыльных дворян. А другое: чувство, что ей не на кого опереться, но она всё равно стоит. Стоит из последних сил, на одной гордости, и не просит. Я таких людей узнавал сразу — сам такой.

Из телефона-автомата у метро я позвонил Анатолию Борисовичу.

— Мне нужны закрытые каталоги, — сказал я. — Всё, что есть по Маньчжурской императорской фамилии. Сороковые годы.

Он помолчал.

— Приезжайте после шести. Я проведу вас в подвал. Раньше нельзя — начальство.

К вечеру Москва накрылась серым небом. Я подошёл к Ленинке со стороны служебного входа. Анатолий Борисович уже ждал — в том же неизменном костюме, с карманным фонарём в руке.

— Электричество экономят, — пояснил он виновато. — Читальные залы ещё освещены, а в хранилищах — сами видите. Темнота.

Мы спустились по лестнице, миновали длинный коридор и вошли в подвальную секцию, о существовании которой я раньше не догадывался. Здесь пахло мокрой бумагой, пылью и чем-то кислым, как в старом погребе. Вдоль стен до потолка громоздились стеллажи, уставленные папками, коробками, фолиантами в кожаных переплётах, которые не открывали, наверное, с войны. Посередине стояла высокая стремянка на колёсиках — шаткая, деревянная, с истёртыми перекладинами.

— Трофейные архивы, — сказал старик, обводя лучом фонаря полки. — То, что не вошло в общий каталог. Опись составляли в сорок шестом, вывезли из Харбина. Красный переплёт, золотой дракон. Где-то на верхней полке.

Я полез. Стремянка качалась под каждым шагом, колёсики скрипели по бетону. С фонарём в одной руке карабкаться было тяжело. Пыль забивалась в нос, щекотала горло. На уровне третьей полки я оглушительно чихнул, чуть не выронив фонарь.

— Осторожнее, Михаил, — донеслось снизу.

Наконец я увидел его. Толстый фолиант в красном сафьяне, с потускневшим золотым тиснением — дракон, свернувшийся кольцом вокруг какого-то иероглифа. Я стянул книгу с полки, чувствуя, как пыль осыпается за шиворот, и спустился.

— Он самый, — прошептал Анатолий Борисович, проведя ладонью по обложке. — Идёмте наверх, в читальный зал. Здесь нам не место.

Мы поднялись. Читальный зал был почти пуст: несколько студентов листали подшивки, пожилой профессор дремал над книгой, да какая-то аспирантка в углу что-то переписывала на карточки. Мы заняли дальний стол у окна, за которым уже стояла густая октябрьская тьма. Я включил настольную лампу. Жёлтый свет упал на красную обложку.

Я открыл каталог.

Страницы были из плотной слоновой бумаги, с фотографиями, приклеенными уголками. Каждый предмет описан от руки, тушью, убористым почерком — обычным русским языком, суховатым и точным. Но содержание было иным.

Первой шла ваза. Высокая, из тёмного фарфора, с росписью — горный пейзаж в тумане. Подпись гласила:

«Ваза Девяти Драконов. Вывезена из Летнего дворца, 1860. Вскрыта в 1905: на внутренней стенке обнаружена засохшая кровь. По преданию, в неё был собран яд, которым отравили наложницу императора Цяньлуна. Считалась утерянной при разграблении Мукдена, 1945».

Я перевернул страницу. Золотая курильница в виде сидящего льва.

«При горении издаёт запах, не сходный ни с одним известным благовонием. Испытание в лаборатории Харбина, 1938: у трёх лаборантов зафиксированы рвота и галлюцинации. Источник аромата не установлен. Опечатана».

Анатолий Борисович тихо перекрестился. Я перевернул ещё страницу — и замер.

Гребень.

Черепаховый, с золотым драконом, обвивающим зубцы. Под стеклом фотографии он казался живым: каждая чешуйка прорисована, в глазу дракона — крошечный рубин. Свет лампы преломлялся в нём.

«Гребень императрицы Вань Жун. Найден в её покоях, Запретный город, 1924. Черепаший панцирь, золото, рубин. По свидетельству придворных дам, гребень был на императрице в её первую брачную ночь.

Вдова последнего евнуха при дознании показала (1932): гребень изготовлен по личному приказу императора Пу И из панциря последней живой черепахи императорского сада. Черепаха была умерщвлена публично, в присутствии всего двора, в знак того, что императорская власть отныне не признаёт никаких ограничений — ни природных, ни духовных. Смерть черепахи должна была ознаменовать разрыв с прошлым и начало нового, абсолютного правления.

Далее цитирую показания: «Император сказал тогда: "Кто владеет этим гребнем, тот не умрёт своей смертью. Он будет выше смерти. Но если он слаб — гребень его сожрёт"». С 1945 года местонахождение неизвестно».

Я перечитал последний абзац три раза. За окном читального зала шумел ветер, и стекло чуть подрагивало. Я представил себе эту черепаху — последнюю в императорском саду, медленную, древнюю. И двор, который собрался смотреть, как её убивают по приказу человека, запертого в золотой клетке. Не ради мяса. Не ради панциря. Ради символа.

— Они там совсем с ума посходили, — сказал я тихо, не отрывая глаз от страницы. — Запертый город, узкий круг, абсолютная власть. Как в бункере. Начинают искать силу в символах, в жертвах. Гребень — это не украшение. Это диагноз.

Анатолий Борисович снял очки и долго протирал их несвежим платком.

— Да, — ответил он наконец. — Только господину Ляо и его друзьям нет дела до диагнозов. Им нужна вещь. Им нужен символ, в который они верят. А вера, Михаил Владимирович, страшнее любых фактов.

— Вы думаете, это они убили Семёна Ильича?

— Кого? — Анатолий Борисович поднял брови. — Какого Семёна Ильича?