Сноходица

Глава 1. Пациент, которого нельзя спасти

Камень под босой ступнёй был тёплым, и это было первое, что не сходилось.

Я стояла в галерее, какой не видела ни разу в жизни, в платье, которого не надевала, и думала не о том, как сюда попала, а о том, что пол подогревают снизу. Ровно, по всей длине, как греют операционную перед долгой работой, чтобы пациент на столе не уходил в холод. Кто-то здесь заботился о тепле в камне. Кто-то умный. Я цеплялась за это, потому что всё остальное расползалось, а руки требовали факта, за который держаться, и хватали первый попавшийся.

Руки. Я опустила взгляд и поймала их за делом: правая ходила по левой, по тыльной стороне, по запястью, вверх к локтю и обратно — движение, которое я делала тысячи раз перед тем, как натянуть перчатки. Они мылись. Воды не было, перчаток не было, стола не было, а руки мылись, потому что не знали, что им ещё делать в теле, которое разучилось понимать, где оно.

Я остановила их. Сложила и держала, как держат непослушного ребёнка за плечи.

Память дала сбой ещё на подходе. Я это уже заметила и пока решила не трогать, как не трогают свежий шов, пока он не схватился. Я помнила, что я врач. Помнила руки. Помнила запах хлоргексидина и то, как звучит монитор, когда ритм срывается. А вот номер отделения, в котором отработала шесть лет, не помнила. Имя сестры, что подавала мне зажимы вчера, или год назад, или в той жизни, не помнила тоже. Я попробовала достать его, как достают предмет с верхней полки наугад, и рука вернулась пустой, и от этой пустоты во мне поднялось что-то злое и горячее, и я задавила его тоже. Потом. Сейчас не время разбирать, что у меня выпало. Сейчас меня куда-то ведут.

* * *

Вели меня двое.

Один шёл впереди, высокий, в чешуйчатом доспехе цвета мокрой бронзы, и шёл он неправильно. Я смотрела ему в спину и читала её так, как читала спины пациентов в приёмном: плечи держал чуть выше, чем нужно, левое выше правого, и шаг был экономный, бережёный, будто он всё время помнил про какое-то старое место сбоку, которое не любит резких поворотов. Спина компенсировала. Лет десять назад его достали под ребро, заключила я, и достали хорошо, и срослось оно неровно, и теперь он всю жизнь будет ходить так, словно носит под доспехом то, о чём не говорит. Я поймала себя на диагнозе и не удивилась. Так я отдыхала. Пока мерила чужие тела, не надо было мерить, что со мной.

Второй шёл позади, и от него тянуло страхом. Не острым, не свежим, а тем застарелым, привычным страхом, который человек носит так долго, что перестаёт замечать; он дышал коротко, верхушками, и каждый раз сглатывал на повороте. Боль у него была не телесная. Боялся он не меня.

— Ступай ровнее, — сказал передний, не оборачиваясь. — И не пялься по сторонам. Не на что тут глядеть.

Я как раз глядела. Галерея уходила вдаль, и по обе стороны, в простенках, стояли изваяния: крылатые, тяжёлые, с длинными запрокинутыми шеями, и я не сразу поняла, что это драконы, потому что разум сначала отказался, а потом сдался и принял, как принимает многое, чего не выбирал. Драконы. Девять. Я считала их машинально, как считала бы инструменты на столе перед закрытием: всё ли на месте. Девять изваяний, девять разной выделки, девять мастей камня. Чёрный, дымчатый, рыжий, как ржавчина, белый с прожилкой. Между ними горели жаровни, и от них пахло не дымом, а чем-то смолистым и сладким, незнакомым, и этот запах был частью того, как тут всё было устроено: тепло в полу, свет в чашах, благовоние в воздухе. Кто-то держал это место в порядке столетиями. Я читала помещение так, как читают тело перед разрезом: где что лежит, что здесь несущее, а что украшение. И помещение отвечало мне: здесь правит сила, и сила эта старая, и она привыкла, что ей служат.

— Девять кланов, — сказал передний, и я поняла, что произнесла вслух. Я часто говорю вслух то, что считаю; это привычка одиноких рук. — Девять Великих Кровей. Хорошо считаешь, чужачка. Считать будешь долго. Кланов девять, а согласия меж ними нет ни на палец.

— А десятого нет, — сказала я. — Места под десятого нет. Под кого место?

Он не ответил. Но задний за моей спиной сглотнул снова, громче, и я записала и это.

* * *

Платье на мне было чужое и сидело почти. Кто-то снял с меня мерку, пока я была без сознания, или подобрал на глаз, и почти угадал, и это «почти» было хуже, чем если бы не угадал совсем, потому что значило: меня готовили. Меня к чему-то готовили, пока я лежала, и подогнали мне рукава, и оставили босой. Нарочно ли, я не знала, но босой человек уступчивее, босой человек помнит, что он гость, а не хозяин. Я бы тоже разула пациента, которого надо удержать в постели. Я знала эту логику изнутри. От того, что её применили ко мне, во мне опять поднялось горячее, и я опять задавила.

Здесь, в галерее, меня впервые ясно кольнуло, что я не знаю их языка, а понимаю каждое слово. Это было не так, как понимаешь родную речь; ближе к тому, как во сне знаешь, кто перед тобой, не спрашивая имени. Слова входили в меня уже разобранными, без труда, и сами складывались в смысл, и я знала, что это неправильно, и знала, что разбираться с этим сейчас не время. Слишком много «не сейчас» копилось во мне, как копятся неподписанные истории болезни в конце смены. Я несла стопку и шла.

— Кто заболел, — сказала я.

Передний наконец сбился с шага. Только на миг — но я увидела.

— Почему ты решила, что кто-то болен.

— Потому что вы привели меня. — Я смотрела ему в неправильную спину. — Вы не палач, у палача шаг другой. Вы не тюремщик, тюремщик не бережёт раненый бок ради того, чтобы я не отстала. Вы стража, которая ведёт нужного человека к тому, кто болен, и не рада этому. И вон тот, сзади, боится не меня, а места, куда мы идём. Так кто заболел?

Долгое молчание. Жаровня слева стрельнула искрой.

— Тебе скажут, — сказал он. — Не я.

* * *

Зал, в который меня привели, был огромен и пуст, и пустота его была не от бедности, а от того, что отсюда что-то ушло.