Сны Лавритонии.

Глава 2: Кто зажёг фонарь?

Плим проснулся ещё до первых лучей солнца. За окном висела лавритонская луна, тускло освещая мир своим полумесяцем. Земля побелела от инея, а лужи покрылись тонким слоем льда. Туман клубился над землёй, нехотя уступая место приближающемуся морозному дню. Зима пришла внезапно, без предупреждения. Он потянулся и бросил взгляд на треснувшее окно, за которым лениво шевелилось серое покрывало наступающего утра.

«Ну что ж, вот и зима, — подумал он, натягивая шапку, тулуп и старые рукавицы. — Хорошо на печи, да без работы не пекутся калачи».

Он вышел в сарай, запряг ослика в возок и направился в лес. Колёса тихо скрипели, тонкий лёд под ними ломался, а впереди всё растворялось в утренней дымке. Плим напевал себе под нос старую лесорубную песню. Он не спешил и не беспокоился — этот путь он знал, как свои пять пальцев. Лес уже вырисовывался впереди. Дорога тянулась дальше, а слева к ней примыкала избитая колея. Плим щёлкнул вожжами и повернул осла на неё.

— Эх, холодина, — пробормотал он, когда мёрзлые иглы посыпались с веток за шиворот и обожгли кожу.

Плим спрыгнул с возка и взял осла под уздцы. Хорошо знакомая с детства колея, в этот раз казалась чужой. Лес молчал: не порхали птицы, не мелькал заяц между деревьями, не слышно было даже писка полёвки. Только хрупкие, заиндевелые ветки трещали под сапогами, нарушая давящую тишину.

«Что-то не так, — подумал Плим, поднимая взгляд на густые кроны. — Хоть бы сорока застрекотала. А так — словно весь лес вымер».

Он огляделся. Мысль повернуть назад пришла сама собой. «Вернусь, да и ладно, — подумал он. — На печи отосплюсь, а работа никуда не денется». Но тут же вспомнил про кузнеца Лисса, которому ещё с весны был должен за борону.

— Эх, Лисса подводить нельзя, — пробормотал он и перевёл взгляд на осла. Тот стоял, уткнувшись взглядом в землю.

— Ну что, приятель, — произнёс Плим, укоризненно качая головой, — опять решил прикинуться уставшим? Идём, нам эта тропа давно знакома. Что тут может случиться?

Крепче сжав уздцы, он повёл осла дальше, напевая под нос лесорубную песню.

Эх, берёзы и дубы!

Дым повалит из трубы,

Когда жало топора

Вас порубит на дрова!

Наконец они дошли до узкой проплешины в рощице. Плим остановился, огляделся по сторонам и выбрал старую берёзу. Достав из-за пояса топор, он сбросил тулуп, закатал рукава, плюнул на руки и принялся рубить.

Металл с силой врезался в древесину. Вот и первая зарубка. Плим снова поднял топор и выбил из ствола россыпь душистых щепок. Из-под коры выступили капли сока. Удары сыпались один за другим, их глухой стук катился по лесу, дробя тишину. Щепки ложились ковром у ног, а ствол всё больше поддавался натиску. Дерево скрипело и стонало, готовясь вот-вот рухнуть.

Плим отложил топор, взял длинную жердь и упёрся ею в ствол. Нога вдавилась в промёрзшую землю, жердь задрожала в напряжённых руках, и дерево с хрустом качнулось. Ещё одно усилие — и ствол начал медленно крениться. Последний толчок — и старая берёза рухнула на землю с глухим стуком, взметнув в воздух облако снежной пыли.

Едва переведя дыхание, Плим обрубил сучья, достал пилу и принялся распиливать ствол. Зубья с натугой скрипели, оставляя на свежей древесине ровные, чистые полосы. Плим негромко напевал.

Ты пили, моя пила,

Чтоб хватило всем тепла.

Не ленись, давай дружок,

Запасём дровишек впрок.

Солнце уже перевалило за полдень, лениво скользя по заиндевевшему небу. Морозный воздух был тяжёлым и острым, отчего каждое движение казалось медленнее обычного. Плим отшвырнул в сторону очередную чурку и вытер рукавом вспотевший лоб. Колун снова взмыл вверх, и глухой удар прокатился по застывшему лесу. Ослик стоял чуть поодаль, нахохлившись от холода. Тёмные глаза животного безучастно следили за каждым движением хозяина.

Когда возок был почти полон, позади раздался тихий, едва различимый стук: тук-тук, тук-тук-тук. Плим замер, сильнее сжав рукоять. Стук был странным — слишком ровным и приглушённым, будто кто-то стучал намеренно, стараясь привлечь внимание.

Плим обернулся. На краю поляны стояла старуха. Её фигура терялась в сумраке лесной границы, на плечи спадал потрёпанный холщовый балахон. Глубокий капюшон скрывал лицо, а узловатые руки сжимали длинную клюку, которой она медленно, ритмично постукивала по лежащему на земле чурбану. Почему-то этот звук показался Плиму тревожным.

Старуха медленно подняла голову, и глубокий капюшон слегка сдвинулся, открывая тёмные провалы глазниц. Плим ощутил холодок между лопатками, но тут же усмехнулся своим мыслям — что за глупости! Перед ним стояла всего лишь худая, немощная старуха, неспособная внушить что-то кроме жалости.

— Эй, бабуля, чего это тебя в лес потянуло? Уж не за грибами ли? Да только поздновато — зима всё подчистила.

— За грибами, говоришь? — голос старухи был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Да разве в такую стужу за грибами ходят?

— Ну, выходит, просто гуляешь? Зря, ох, зря. Тебе бы на печи сидеть, кости греть.