Сны Лавритонии.

Глава 3: Вниз по лестнице

Плим застыл, прислушиваясь. Всё внутри твердило — уходи, не лезь, не твои дела. Нет, не просто уходи — беги, даже не думая об оплате. Но песня… Она звучала совсем рядом, словно сами стены хижины напевали её. Ноты обволакивали, цеплялись за сознание, затягивали, как воронка.

— Может, это просто ветер играет с воображением? Может, я устал, и мозг выдаёт странные фокусы? Или кто-то в этой хижине всё-таки нуждается в помощи? — пробормотал он едва слышно, будто спрашивая совета у осла.

Решать нужно было быстро. Хозяйка могла вернуться в любую минуту, а с севера уже надвигалась тяжёлая снеговая туча.

Вход в подземелье оказался прямо в сарае — тёмный провал в земляном полу, небрежно прикрытый еловыми ветками. Теперь сомнений не оставалось: именно оттуда лилась песня. Иногда она смолкала, будто в раздумьях, но затем вспыхивала вновь, наполняя воздух сладким, тягучим дурманом. Мелодия поднималась вверх — лёгкая, но уверенная, будто не просто звучала, а жила. Она не терялась в холодных стенах, не растворялась в темноте. Струясь по влажным ступеням, цеплялась невидимыми пальцами за свод, пробиралась сквозь щели в полу, чтобы вырваться наружу и поймать ветер. Ещё там, наверху, Плим понял: у этой песни было направление. Она рвалась на север, в сторону Зыбь-дороги.

Скользкие земляные ступени вились, как змея, увлекая Плима в самое сердце горы. Один раз он оступился и едва не полетел вниз. «Нужно быть осторожнее», — подумал он, крепче сжимая фонарь и придерживаясь свободной рукой за стену. Потускневшие доски, служившие обшивкой земляному тоннелю, были покрыты мохнатой плесенью и липкой белой слизью. Гадость, конечно, но уж лучше так, чем оступиться и кубарем скатиться во тьму.

Всё время, пока он спускался, по взмокшей спине пробегал сквозняк — рваные потоки холодного воздуха, смешанные с запахом сырой гнили. Где-то внизу, кроме пения, слышалось журчание воды. Может, подземное русло того самого ручья, у которого он столько лет валил деревья? Плим замер. Мелодия становилась всё чётче. Теперь это были не просто звуки, а слова, размытые, но явственные: «СПИ… КОРОЛЬ… ОСТАВИЛ… СОН…»

«Не ошибся. Не померещилось. Ветер и болотный тростник здесь ни при чём».

Теперь, когда Плим убедился, что внизу действительно кто-то есть, он снова вспомнил про старуху. Если ещё не сейчас, то очень скоро она хватится его. «Ну и что из того? Что старая карга может сделать? Ей и шагу не ступить по этим, будто жиром намазанным, ступеням», — успокаивал себя Плим. Но чем настойчивее он повторял эти мысли, тем отчётливее в памяти всплывали рассказы матери о ведьмах, леших и кикиморах, что прячутся в глухих лесах. Тусклый свет фонаря, нескончаемая спираль ступеней, затхлый воздух — всё словно сложилось в один зловещий голос, шепчущий: «Старуха — ведьма! Старуха — ведьма! Старуха — ведьма!»

Теперь он всерьёз задумался: что, если под обличьем «ходячих мощей» скрывается не просто старуха, а хитрое, голодное существо?Панические мысли забарабанили в голове: «Как глубоко уходит эта лестница? Сколько ещё скользких ступеней нужно преодолеть, чтобы найти поющую женщину? А есть ли она вообще? Может, это не женщина, а колдовской морок? Может, это всё — продуманная ловушка ведьмы, которая вовсе не случайно повстречалась мне в лесу?»

И хоть песня всё ещё звенела в ушах, больше она не была для Плима сладким дурманом. Теперь это был лишь тревожный шёпот, пробирающийся в самую глубину души. Он вспомнил крючковатую клюку старухи, её лёгкую, плывущую походку, грязный балахон… и фонарь! Конечно, фонарь! Вот тот миг, когда он должен был всё понять, когда нужно было развернуться и бежать, пока ещё оставалась возможность. Но он не побежал. Любопытство погнало его вглубь этой мерзкой шахты. И вот теперь, стоя посреди узкого тоннеля с липкими стенами, от которых тянуло сыростью, он наконец осознал: это была ловушка. Ведьма заманила его. Заманила, как охотник заманивает добычу, играя на её слабостях. Любопытство — вот что стало его капканом. И теперь он был здесь, в каменной утробе, окружённый мраком и затхлым воздухом, где было только два пути — вверх и вниз. Ни топора, ни надежды. Только проклятый фонарь в руке.

Ноги задрожали сами собой, а затем что-то щёлкнуло в сознании, будто порвалась тонкая нить. Страх уступил место панике. Он бросился вверх по лестнице. Покатые ступени, низкий потолок, осклизлые стены — всё, что могло стать препятствием на его пути, перестало иметь значение. Главное — выбраться наверх. Выскочить из злосчастного сарая, прорваться через обледенелые кустарники, как можно дальше от дома старухи. Бежать. Бежать и не оглядываться!

Плим нёсся вверх, прыгая через три, четыре, даже пять ступеней, но казалось, этого всё ещё мало. Ужас гнал его всё быстрее, и он увеличивал длину прыжков. Где-то в глубине разума, словно осколок из прошлого, всплыли слова отца: «Равновесие. Вот о чём ты не имеешь права забывать. Неважно как, неважно где… Равновесие должно быть у тебя в голове, какими бы головокружительными ни оказались обстоятельства».

В этот миг нога Плима соскользнула в пустоту. Свободная рука метнулись к стене, но лишь содрала с обшивки мокрую плесень. И тут сбылось то, от чего его всегда предостерегал отец — он потерял равновесие. Балансируя в узком проёме коридора, Плим выпустил фонарь. Тот очертил в воздухе дугу, ударился о стену и разлетелся на осколки. По ступеням, освещая свод, растеклась огненная дорожка разлитого масла. В дрожащих сполохах пламени проявился силуэт. Старуха! Она плыла вниз. Балахон стелился по ступеням, длинные пальцы сжимали клюку, но не для опоры — ей старуха лишь мерно постукивала.