Сны Лавритонии.

Глава 4: Ярмарка и горячий эль

Плим ещё не знал, что это всего лишь сон, воспоминание, которое обернётся жгучей болью. Да, всего лишь сон, который видел он… и кто-то ещё.

Было хорошо. Тепло. Даже жарко. Солнце висело высоко в небе, ослепительно яркое. Воздух дрожал, согревая кожу, пахло свежей землёй, молодой травой и чем-то сладким, медовым. Ласточки носились в стремительной чехарде, ныряли под карнизы, выскакивали из-под крыш, неся в клювах строительный материал для гнёзд. Весна. Время новой жизни.

Где-то вдалеке уже слышались первые звуки веселья. В этот день вся деревня просыпалась иначе — с особым нетерпением, с оживлением в голосах. Сегодня утром на площади начиналась ярмарка — первая после долгой зимы.

Накануне вечером жители разобрали ненужные вещи, отсчитали часть зимних запасов, чтобы с утра продать или обменять их на что-то более ценное. Но правда была в другом — людям хотелось встряхнуться, наконец-то почувствовать вкус праздника: поговорить, посмеяться, потанцевать, поднять кружку горячего эля. Кто-то уже ставил палатки, натягивал полотнища, развешивал связки лука и чеснока, а кто-то готовился залезть на столб, обмазанный жиром, чтобы ухватить с колеса ярмарочный трофей.

Плим ни за что не хотел упустить этот день. Толпа, шум, песни, аромат печёных лепёшек и наваристого бульона, поднимающийся вместе с паром из чанов, — всё это наполняло сердце предвкушением. Он любил ярмарки за их беспечность, за азарт, за возможность показать себя. Помериться ловкостью в выбивании орехов из лунок, удивить ребятню фокусами.

Но главное было не в этом. Он хотел, чтобы его проделки увидела Тереция - младшая дочь бургомистра. Дитя другого мира, в котором судьба решалась не сердцем, а расчётом. Но что до этого? Пусть говорят, что простой дровосек не пара дочери уважаемого человека. Пусть шепчутся. Сейчас он не думал о будущем. Сейчас он представлял, как она будет смеяться, когда он поймает «Беглого поросёнка» на свинячем тракте. Как будет колотить его по спине, когда он поднимет и закружит её в воздухе.

Тереции этой весной исполнилось семнадцать. Для тех, кто решал её судьбу, она всё ещё была ребёнком. Но для него — нет. В его глазах она была девушкой. Прекрасной, живой, той, ради которой хотелось становиться лучше. Он знал, что она без памяти влюблена в него. В этом было всё: и счастье, и проклятие. Потому что молодость не задумывается о последствиях. Она не просчитывает ходы, не строит планы, не взвешивает риски. Она просто живёт, смеётся и мечтает. Вот и Плим не задумывался, правильно ли он поступает. Он знал, что не сможет дать ей ту жизнь, к которой она привыкла. Скорее всего, всё закончится не так, как мечтается. Но пока солнце стояло высоко, пока музыка гремела над площадью, а воздух был восхитительно тёплым, он не собирался думать о последствиях.

Узкие улочки сходились к деревенской площади, как спицы большого колеса. Сама деревня лежала в низине, зажатая между лесом, скалами и рекой, и носила название — Поресь. Старики говорили, что это значит: «заросшее место». Не просто заросшее, а будто бы нарочно спрятанное с глаз долой. О самой деревне не было упоминаний ни в королевских указах, ни в хрониках, и уж точно ни один трубадур не слагал о ней баллад. Поресь словно выпадала из времени — жила своей жизнью, без лишней огласки. С городом Эльманаиром её связывала Зыбь-дорога — печально известная своим капризным нравом. Невнятная, прихотливая, она могла сурово наказать того, кто не знал её характера. По обочинам той дороги и по сей день валялись обломки колёс, скрученные дуги, рваные брезенты — немые следы чьей-то самоуверенности.

Когда из Эльманаира отправляли верхового, маршрут передавали с неизменной усмешкой, даже не называя деревню:

— Скачи по Зыбь-дороге, пока не упрёшься в корову, к которой привязан забор.

И это действительно казалось смешным… до тех пор, пока всадник не оказывался на самой Зыбь-дороге.

Местные редко покидали свои дома. Раз в году они отправлялись в Эльманаир на осенний праздник Больших костров, но в остальное время деревня оставалась закрытой для чужаков, затерянной среди лесов и каменных холмов. Её жизнь текла по своему кругу — размеренно, неизменно, будто подчиняясь единому дыханию природы. Весной набухали почки, молодые листья пробивались из тонких ветвей, тянулись к солнцу, но вскоре желтели, осыпались и исчезали под осенним ветром. Осень сменялась зимой. С севера налетали ледяные ветра, снег засыпал улицы, и деревня замирала в ожидании тепла. Но когда лавритонское солнце начинало растапливать снег, жизнь снова входила в привычный круг. И пусть казалось, что в этом мире ничего не меняется, новые морщинки на лицах людей говорили об обратном.

Утром Плим надел тщательно отутюженный, штопанный камзол, сунул в карманы гладкие голыши для фокусов и, скрипнув калиткой, зашагал по пыльной дороге к площади, где уже вовсю гудела деревня. Шагая вдоль покосившихся заборов, он насвистывал простую мелодию, весело кивал соседям, отпускал безобидные шутки. Но, несмотря на беспечный вид, сердце его билось чаще обычного. Он ждал встречи с Терецией. Да что там — с трудом удерживал себя от того, чтобы не идти вприпрыжку.

И вот она — городская площадь. Весёлый шум, звонкие переливы жалейки и тулумбуса, аромат эля и жареных свиных рёбрышек наполняли прозрачный воздух. “Вот она — жизнь!” — с улыбкой думал Плим. — “Шум, смех, веселье, эль пенится в кружках… А если бы ещё люди смотрели не на камзолы, а в глаза, не судили по звону в кошельке, а по словам… Тогда, пожалуй, этот мир был бы совсем хорош.»

Как только Плим ступил на площадь, мысли о старом камзоле мигом вылетели из головы. Он словно нырнул в поток радости и беспечности. Ярмарка бурлила — восклицания, звон монет, запах свежей выпечки. Порыв ветра подхватил пёстрый отрез с лавки торговца тканями и закружил в воздухе.