Сны Лавритонии.

Глава 12: Каменная армия

Старуха сидела в кресле напротив остывшей печи. В доме царил пронизывающий холод, как в заброшенном жилище. На окнах серебрился тонкий слой инея, стекло дребезжало при каждом порыве ветра. Каждую осень Плим с матерью промазывали щели оконных рам пчелиным воском, и зимой в их доме не сквозило: печь ласково гудела ночами, наполняя комнаты мягким теплом. Здесь же всё звенело от мороза, было глухо и неприветливо. Хозяйка казалась самой сутью этого холода.

Старуха наблюдала за Плимом через зеркало, медленно скребла узловатыми пальцами по подлокотнику кресла. Плим не собирался первым начинать разговор — “Ты меня пригласила — ты и говори”. Но старуха тоже молчала. Она тянула паузу, давила тишиной, показывая, кто здесь хозяин. Это было не просто молчание — это был приказ: смотри, жди, подчиняйся.

Наконец она заговорила.

— Тебя вчера искали.

Дровосек кивнул. Время изображать удивление ещё не пришло.

— С собаками. Чуть было не поднялись на холм. Были так близко.

Плим едва не ляпнул, уж не сам ли бургомистр возглавил поиски, но вовремя осёкся. Скорее всего, старуха уже догадалась, что он слышит дриаду. В конце концов, он сам проговорился об этом на лестнице, когда упомянул пение. Мысль эта его не радовала.

Плим попробовал успокоить себя: «Ну и что? Я ведь не сказал, что слышал слова. Только звук, мелодию, дребезжащий напев… Или нет? Я мог сказать больше?» В голове всё путалось. Он слишком сильно приложился тогда об стену, и теперь не мог быть ни в чём уверен.

— Ты помнишь, что сказал мне там, на лестнице? — кресло повернулось вместе со старухой.

Теперь, когда их взгляды встретились напрямую, а не через отражение в зеркале, у Плима появилось чувство, что его пришпилили булавкой, как мотылька к дощечке. Её водянистые глаза с жёлтыми прожилками смотрели прямо в мозг.

— О, крутящееся кресло, — Плим напрягся, но заставил себя говорить ровно. — Очень удобно. Да, я помню. Помню, что позволил себе одно неосторожное слово — «ведьма». Признаю, был неправ. Готов принести искренние извинения и отправиться домой. Кстати, ущерб за разбитую лампу можешь вычесть из стоимости дров.

Старуха перестала скрести подлокотник. Плим заметил на её руках струпья — белёсые, потрескавшиеся, словно хлопья высохшего крахмала. Что это? Что-то вроде линьки после превращений?

— Забудем про «ведьму». Я не в обиде. — Её голос был бесцветным. — Но ты сказал, что слышал слова песни.

Плима будто обдало кипятком. Он действительно так сказал? В памяти всплыло удивление дриады: «Никто не может слышать моего пения! Ты особенный». Но он ведь слышал. Не просто мелодию — слова. Неужели в этом всё дело? Неужели именно поэтому он стоит сейчас здесь, под этим ледяным взглядом, пытаясь оправдаться? В чём?

«Не наделай глупостей», — предупредила его дриада. Вот бы понять теперь, что считается глупостью, а что — здравым смыслом. Может, самое разумное решение — треснуть старуху чугунком по голове? Хотя нет: тогда следующим пунктом плана станет встреча с «крепкими объятиями» каменного великана. Значит, выход один — всё отрицать, даже если уже сболтнул лишнего.

— Да, припоминаю. Я слышал что-то похожее на пение. Уверен, это было простое завывание ветра в тростнике.

Он изобразил простодушную наивность. Такой святой невинностью он легко очаровывал девушек в деревне. А старуха… Чем она не девушка? Но нет. Не прокатило. Она ему не поверила — это было видно не только по глазам, но и по напряжённой неподвижности, по тому, как её пальцы сново начали царапать подлокотник. По тонкому, медленному кивку, в котором не было ни капли согласия.

— Эту ночь ты провёл рядом с ней. Теперь ты знаешь, кто пел.

Старуха задумчиво оттопырила нижнюю губу и причмокнула.

— Странно, что её голос пробился наружу. Но ещё страннее, что его слышишь ты.

— Что слышу? — Плим вскинул брови.

— Не прикидывайся, дровосек, — её губы сжались в тонкую полоску. — Это быстро выведет меня из терпения.

— О, если вы про ту женщину из подземелья, у которой я пытался узнать дорогу наверх, так она же немая. Сколько я ни пробовал её разговорить… — он состроил удивлённую гримасу, с нажимом выговаривая слова, словно сам не верил в свою удачу. — Постойте… Не может быть! Если вы говорите, что она поёт, значит… значит, она не немая?!

В ту же секунду он понял, что перегнул палку. Вот оно — неподходящий момент для шуток и бравады. Так глупости и делаются: не сдержал язык — и уже поздно что-то исправлять. Теперь оставалось только надеяться, что он ещё успеет выкрутиться.

— Послушай, дровосек, — голос старухи предупредительно заскрежетал. — Ты уже однажды испытал моё терпение. В этот раз последствия будут другими.

Её ногти оставили на дереве глубокие борозды.

— Я могу убить тебя. А могу — оставить в живых.

Плим молча наблюдал, как древесные стружки осыпаются на пол.

— Для своей же пользы просто скажи, что ты слышал?

— И ты меня сразу отпустишь?

На лице старухи мелькнуло что-то между сожалением и презрением.

— Можешь даже забрать свою телегу.