Со Вкусом Полыни

Глава 1. Гниль в корнях

Дождь в Заболотье начался в сентябре и, казалось, забыл, как кончаться. Он не лил — он сидел в небесах серой, промозглой тряпкой, из которой сочилась на землю бесконечная, тоскливая влага. Деревня утонула. Грязь на единственной улице стала глубокой, жадной трясиной, хватающей за ступни. Избы потемнели, брёвна набухли и плакали смолой. Воздух пах сырым деревом, прелым сеном и чем-то ещё — кислым, тревожным.

Сначала заболел малый Мишка, сын кузнеца. Сгорел за три дня. Потом — две старухи с краю деревни. Потом болезнь, которую в Заболотье окрестили «падучей немочью», перешагнула порог дома старосты Лаврентия. Заболела его младшая, сноха Агафья.

Именно тогда к избе Мавры пришла толпа.

Арина услышала их ещё на подходе — глухой гул голосов, шлёпанье по грязи, прерывистый плач женщины. Она отложила ступку, в которой толкла сушёный зверобой, и взглянула на старуху. Та сидела у печи, её костлявые руки медленно перебирали пучки подвешенных трав. Лицо, изрезанное морщинами, как карта забытых троп, было непроницаемо.

— Пришли, — тихо сказала Арина.

Мавра кивнула, не глядя.
— Пришли. Когда страх сильнее гордости — всегда приходят. Открой.

Дверь скрипнула, впустив в избу волну сырого холода и запаха страха. На пороге стоял Лаврентий. За его широкой спиной теснились мужики — хмурые, испуганные. Кузнец Герасим, глаза которого были красными не от огня горна, а от бессонницы и горя. Рядом с ним — рыдающая молодуха, сестра Агафьи.

— Мавра, — начал Лаврентий, голос его, обычно громовой, сейчас звучал приглушённо, виновато. — Беда. Немочь не отпускает. Агафья… горит. Знахариха из Слободки отвары давала — не берёт. Помоги.

Старуха медленно подняла на него свои мутные, будто затянутые пеленой глаза.
— А коли не помогу? Опять «ведьмовское зелье» кричать будете? Как с Мишкой?

Герасим выступил вперёд, сжав кулаки.
— С Мишкой твоё пойло не помогло! — прохрипел он.
— Не помогло, — спокойно согласилась Мавра. — Ибо я — не Бог, а болезнь — не простуда. Она, Герасим, как лесной пожар. Одной травой не залить. Но ты тогда кричал громче всех.

Лаврентий поднял руку, останавливая назревающую ссору.
— Хватит. Дело не в прошлом. Дело в Агафье. И в других. Болезнь множится. Священник из волости, отец Ефим, был. Молился. Уехал, сказал — кара Господня за грехи, надо поститься и молиться. Но люди мрут, Мавра. Мрут!

В его глазах стояла беспомощность зверя, загнанного в угол. Арина смотрела на него и чувствовала, как в её собственной груди сжимается холодный комок. Она видела Агафью всего неделю назад — румяную, смеющуюся, с коромыслом у колодца. Теперь её, наверное, не узнать.

— Принеси её сюда, — наконец сказала Мавра.
— Не может она, в жару бредит, не движется!
— Тогда веди меня к ней.

В избе Агафьи стоял тот самый запах — сладковатый, тяжёлый, запах горячей плоти и отчаяния. На лавке под грубой дерюгой металась в жару молодая женщина. Лицо её было багровым, губы потрескались, всклокоченные волосы прилипли ко лбу. Она что-то бормотала, выкрикивала обрывки слов.

Мавра села на краешек лавки, положила сухую ладонь на лоб больной. Закрыла глаза. Арина стояла у порога, наблюдая. Она видела, как старуха сосредотачивается, как её собственный, едва уловимый внутренний взор обращается внутрь болезни. Так она учила и Арину: «Сначала увидь. Пойми, где сидит недуг, как он плетёт свою паутину».

Арина тоже закрыла глаза. И отпустила своё «внутреннее зрение».

Сначала был мрак. Потом, постепенно, проступили очертания. Она видела Агафью не телом, а светящейся, сложной паутиной из тончайших золотистых нитей — узоров жизни, здоровья, силы. Но сквозь этот золотой узор пролезало нечто иное. Чёрное, липкое, похожее на гнилые корни или трещины на старой керамике. Эти чёрные узоры ползли от самого сердца, оплетали лёгкие, впивались в мозг. Они не просто были — они *ели*. Пожирали золотистый свет, оставляя после себя тёмные, мёртвые пятна. Болезнь была не просто болезнью. Она была живым, голодным паразитом, пожирающим самую суть.

Арина ахнула и открыла глаза. От вида было тошно. Мавра тоже открыла свои. Их взгляды встретились. В мутных глазах старухи Арина прочла подтверждение: «Видишь?»

— Это не простуда, — тихо сказала Мавра Лаврентию. — Это гниль. Гниль, что сидит в самой крови, в духе. Мои травы… они могут лишь немного охладить жар, поддержать силы. Но вырвать эту гниль… — она покачала головой.

— Значит, не можешь? — в голосе Герасима снова зазвучала ярость отчаяния.
— Не могу. Никто не может. Разве что…

Она не договорила, но Арина поняла. Старуха думала о чём-то другом. О чём-то большем, чем травы. О том, о чём шептались в самых тёмных углах изб, — о настоящей магии, о заговорах, что могут переломить саму судьбу болезни. Но такое знание было опаснее любой хвори.

Мавра всё же приготовила отвар — из ивы, малины, мяты. Что-то, чтобы сбить жар, дать телу бороться. Но, уходя, Арина видела в её глазах тяжёлую уверенность: это не поможет.

Она не ошиблась. Через два дня Агафья умерла. А следом за ней — ещё трое.

Страх в Заболотье перерос в панику. А потом — в злобу. Её нужно было направить. И нашёлся тот, кто это сделал.

В деревню вновь приехал отец Ефим, но не один. С ним был другой человек — в простой, но чистой чёрной рясе, с суровым, аскетичным лицом и глазами, в которых не было ни капли деревенской простоты. Он представился отцом Варфоломеем, братом-миноритом, искателем ересей и скверн.

Он не стал молиться с народом на площади. Он начал расспрашивать. Тихим, ровным голосом, за которым чувствовалась стальная пружина. О болезнях. О знахарях. О том, не было ли перед мором каких знамений — падших птиц, двойных плодов, странных снов.

И взгляды, сначала нерешительные, потом всё увереннее, стали обращаться в сторону избушки на отшибе. Где жила старая Мавра, что знала больше, чем положено старой женщине. Которая собирала травы не только по лугам, но и у Мёртвого Омута, куда добрый человек не ходит. Которая шептала над колыбелями и над могилами.