Со Вкусом Полыни

Глава 2. Беглец и свиток

Первые заморозки сковали дорогу у Заболотья. Земля, ещё недавно раскисшая от осенних дождей, теперь хрустела под ногами, как тонкое стекло. Воздух стал прозрачным, режущим, и в этой ледяной ясности каждый звук разносился далеко — треск ветки, карканье ворона, тяжёлое дыхание человека, который бежал, не оглядываясь.

Онуфрий спотыкался о замёрзшие колеи, его плащ, некогда дорогой, а теперь порванный и в грязи, цеплялся за голые ветки кустарника. Он бежал уже вторые сутки, с тех пор как в его временной лаборатории в уездном городе появились люди с слишком цепкими глазами и слишком правильными вопросами о его исследованиях. Они интересовались не только алхимическими трактатами, но и старыми картами, и упоминаниями о «дохристианских культах водных трясин». Онуфрий понял: его нашли. Те, кто охотился за тем же знанием, что и он, но с куда менее академичными целями.

Он был учёным, историком-самоучкой, одержимым идеей о существовании в этих глухих краях следов древней, забытой цивилизации, поклонявшейся не богам на небесах, а духам болот и подземных вод. Его теория казалась бредом коллегам, но привлекла внимание тех, кто искал не знания, а власти. Власти над тем, что скрыто.

И вот он бежал, прижимая к груди кожаную сумку с самыми ценными рукописями, в глушь, надеясь затеряться. Он шёл по старой, полузабытой карте, которая вела через Заболотье куда-то дальше, в непроходимые трясины. Туда, где, по слухам, ещё можно было найти следы.

К вечеру второго дня силы начали покидать его. Ноги подкашивались, в висках стучало. Он свернул с дороги в лес, надеясь найти хоть какое-то укрытие. И нашёл.

Среди вековых елей, почти полностью поглощённая мхом и папоротником, стояла часовня. Небольшая, каменная, с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Дверь, когда-то дубовая, висела на одной петле. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым запахом тления и ладана.

Онуфрий осторожно вошёл внутрь. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь дыры в кровле, освещали разрушенный алтарь и… тело. Человек в тёмном, грубом одеянии, похожем на монашеское, но без опознавательных знаков, лежал на каменном полу. Рядом валялась перевёрнутая деревянная чаша. Он был жив — его грудь слабо вздымалась, но рана на боку, пропитавшая ткань тёмным, почти чёрным пятном, говорила сама за себя.

Услышав шаги, человек открыл глаза. Глаза были ясные, без страха, но с глубокой, неизбывной усталостью.
— Ты… не от них? — прошептал он, и голос его был похож на шелест сухих листьев.
— От кого? — настороженно спросил Онуфрий, опускаясь на колени рядом.
— От Ловцов Снов. От слуг Той, Что Ждёт в Трясине. — Странник с трудом поднял руку, указывая на свою грудь. — В подкладке… возьми.

Онуфрий, поборов брезгливость, расстегнал потрёпанную рясу. В простроченном кармане подкладки лежал медный цилиндр, потёртый до блеска в некоторых местах. Учёный вынул его. Цилиндр был холодным и неожиданно тяжёлым.

— Последний из братства Вервия, — сказал странник, и в его голосе прозвучала горькая гордость. — Хранители Узла. Свиток… он указывает Путь. И Предостерегает. Не дай ему попасть в их руки. Или… в руки любопытных глупцов. — Его взгляд на мгновение стал пронзительным, изучающим Онуфрия. — Ты ищешь. Я вижу это в глазах. Но ищешь ли ты знания… или лекарства?

— Я ищу правду, — тихо ответил Онуфрий.
— Правда — это и есть лекарство. Или яд. — Странник кашлянул, и на его губах выступила розовая пена. — Свиток ведёт к монастырю Седых Стен. К Чаше, что пьёт скорбь мира. Но чтобы найти его… нужно пройти через сердце трясины. Через Заболотье. Там… сейчас бушует их зараза. Искра, которую мы так долго сдерживали… вырвалась. Иди. Спаси… если сможешь кого-то спасти. Или уничтожь. Но не отдавай…

Голос его оборвался. Взгляд затуманился, устремившись в дыру в потолке, где уже загоралась первая вечерняя звезда. Дыхание остановилось. Онуфрий сидел несколько минут в оцепенении, сжимая в руках медный цилиндр. Потом, пересилив дрожь, он вынул из него свиток.

Пергамент был древним, жёстким на ощупь. На нём была начертана не карта в привычном понимании, а скорее схема — переплетение линий, похожих на русла рек или корни деревьев. Среди линий стояли рунические знаки, незнакомые Онуфрию, но интуитивно пугающие. А в центре, в месте схождения всех линий, был изображён символ: чаша, из которой произрастали и обвивали её стебли полыни. Горькой травы. Травы забвения и очищения.

Под символом была выведена строчка на смеси старославянского и чего-то ещё, более древнего: «Где сердце трясины бьётся, там стены из тумана встают».

Заболотье. Оно было здесь, на этой схеме. Не как деревня, а как узел, точка пересечения. «Искра, которая вырвалась». Мор? Безумие? То, от чего бежал учёный, и то, к чему он шёл, оказалось одним и тем же.

Онуфрий похоронил странника под грудами камней у стен часовни, сделав подобие кургана. Он не знал его молитв. Он прочитал отрывок из Лукреция «О природе вещей» — о вечном круговороте материи. Потом, с тяжёлым сердцем и цилиндром за пазухой, двинулся к огням деревни, которые уже загорались в вечерних сумерках.

Он пришёл в Заболотье как раз в момент всеобщего смятения. У дома старосты стояла толпа. Двое дюжих мужчин волокли к крыльцу худую, босую девчонку с бледным, испуганным лицом и глазами, в которых горел странный, недетский огонь. Навстречу им из дома вышел человек в чёрном, с лицом аскета и горящим взглядом инквизитора — отец Варфоломей.

Онуфрий замер на краю толпы, наблюдая. Он слышал отрывистые вопросы, крики деревенских, обвиняющих девку в колдовстве и сношениях с нечистой силой. Он видел, как она отчаянно вырывалась, и как её взгляд, метнувшись по толпе, на мгновение зацепился за него. А точнее — за его руку. Он всё ещё сжимал в ней медный цилиндр, на котором при тусклом свете факелов угадывался тот же рельефный узор — чаша с полынью.

И девка, Арина, увидела его. Увидела знак. Знак, который был вышит на мешочке с травами, что ей дала Мавра. Знак её обречённого племени.