Со Вкусом Полыни

Эпилог

Прошло три зимы. Или четыре. Арина перестала считать.

Она сидела на завалинке своей избы, которая стояла теперь не на краю деревни, а чуть в стороне, у самого леса. Старую, после того пожара, что случился в ту же зиму после смерти Лаврентия, разобрали на брёвна. Эту она ставила сама, с помощью Васьки, который вымахал за эти годы в долговязого, неуклюжего парня, и его младшей сестрёнки Машутки, той самой, что когда-то не могла дышать. Теперь она звонко смеялась, носясь за курами.

Изба была неказистой, кривоватой, но прочной и тёплой. С высоким крыльцом, как когда-то мечталось. Только не с Лаврентием.

Арина смотрела на деревню. Она тоже изменилась. Несколько новых изб. Старая часовня, которую наконец подлатали. Жизнь, как мутный ручей, обтекла горе и пошла дальше. Кто-то умер от старости, кто-то родился. Кто-то ушёл в солдаты и не вернулся. Кто-то, как кузнецова вдова, спился с горя. Раны затягивались шрамами. Не красивыми, но прочными.

К ней всё ещё ходили. Не часто, но ходили. Когда болело так, что невмоготу. Когда бабка-повитуха лишь крестилась да вздыхала. Когда ребёнок «сглаженный» не ел и не спал. Несли кто мясо, кто муку, кто холстины кусок. Платили тем, что могли. Она брала, не гнушалась. Жить-то надо. Но пирог с капустой от Марфы, который та теперь пекла раз в год, в день памяти отца, был всё той же единственной «платой», которую Арина ждала.

Она не стала «бабкой» или «ведуньей». Её звали просто по имени. Арина. И в этом имени уже слышалось всё, что нужно: и осторожность, и нужда, и тень былого страха, и тихое уважение.

Магия? Да, она существовала. Она была в травах, которые Арина собирала, зная не только где, но и когда, под какой ветер. В словах, которые были не заклинаниями, а мостом, перекинутым от её воли к корню боли в другом человеке. В тишине, которую она могла нести в самую тревожную избу. Это была не яркая вспышка, не чудо. Это была работа. Тяжёлая, грязная, часто бессильная. Как работа пахаря или повитухи. Иногда она помогала. Иногда — нет. Чаще всего — лишь немного облегчала, отодвигая неизбежное. Цена была проста: её собственные силы, её одиночество, её вечное знание о том, как тонка кожа между жизнью и смертью. И как легко её проколоть.

Она подняла голову. К ней по тропинке шёл Васька. Нес связку рыбы. Поймал в проруби.
— Тётя Арина, мама просила, — сказал он, смущённо потупившись.
Он всё ещё побаивался её. Но в страхе этом уже не было ужаса. Была та самая осторожность, с которой обращаются с чем-то одновременно хрупким и острым.
— Спасибо, Васенька, — кивнула она. — Как Машутка?
— Здравствует, бегает. Спасибо.
«Спасибо». Это слово она слышала всё чаще. Оно грело. Но не согревало до конца. Ничто уже не могло согреть до конца.

Васька ушёл, оглянувшись на неё один раз с того края поля. Арина осталась сидеть. Вечерело. С моря потянул влажный, солёный ветер, предвещая снег.

Она вспомнила лицо Лаврентия. Оно стало размытым, как старая роспись на стене. Она вспомнила жар своей ярости, холод отчаяния. Теперь в ней не было ни того, ни другого. Был лишь ровный, неугасимый свет сознания. Как тот огонёк в плошке, что горел у неё в сенях — неяркий, коптящий, но способный продержаться всю долгую ночь.

Мир не был спасён. Он и не нуждался в спасении. Он просто был. Жестокий, прекрасный, равнодушный. В нём была война где-то далеко, голод в неурожайный год, лютая стужа. И в нём же был первый подснежник, крепкий сон выздоравливающего ребёнка и вкус того самого пирога. Магия не противостояла миру. Она была его частью — тёмной, трудной, естественной, как гром или засуха. Как и любовь. Как и память.

Арина встала, похрустев костями. Пора было затопить печь. Завтра к утру мог прийти кто-нибудь за помощью. А мог и не прийти. Жизнь продолжалась. Не героическая сага, а долгая, терпеливая, изматывающая проза.

Она зашла в избу, закрыла дверь. Снаружи завыл ветер, заскрипели ветви старой ивы у реки. В избе пахло дымом, сушёной мятой и хлебом. Горьким привкусом на губах был уже не только пепел прошлого. Это был привкус самой жизни — сложной, неидеальной, оплаченной дорогой ценой, но её жизни. Единственной, которая у неё была.

И в этой горечи, как ни странно, таилась единственно возможная, хрупкая и неубиваемая надежда. Надежда не на чудо, а на то, что завтра будет день. И в этот день, возможно, кому-то станет чуть легче дышать.