Собиратель Духов: Алая ночь

Глава 23. Инцидент в баре

Надежда — лучшая приманка для отчаяния.
И я мастер этой рыбалки.
— Куротама

Тишина в заброшенном баре на окраине Киото была густой, как пыль на заколоченных окнах. Для смертных глаз — лишь призрак былой жизни: сломанные стулья, стойка, покрытая паутиной, и запах сырой древесины. Но под этим убогим покровом пустоты существовало иное пространство — «Убежище». Его наполнял мягкий, живой свет духов-хранителей, а воздух, очищенный от скверны, пахнет свежей хвоей и холодной речной водой.

Беззвучный взрыв тьмы в углу заставил этот свет дрогнуть.

Он материализовался из самой глубокой тени, будто она отвердела и обрела форму. Куротама. Его облик был безупречен и неестественен в этом полуразрушенном месте. Чёрный хаори с вытканным золотом причудливым узором — то ли стилизованные шипы, то ли искажённые иероглифы власти — лежал на его плечах без единой складки. Густые волосы цвета смолы были собраны в строгий пучок, открывая бледное, высокомерное лицо. А глаза… глаза были подобны двум каплям свежей крови, в которых отражалось пламя, которого здесь не было.

Он не смотрел на собравшихся. Он изучал бар, как музейный экспонат, с лёгкой брезгливостью.

— «Убежище», — его голос был тихим, бархатным, и от этого каждое слово звучало отчётливо и ядовито. — Какое претенциозное название для скотного двора.

Дух-воин в старинных, но безупречных доспехах, охранявший близлежащий храм триста лет, поднялся со своего места. Его аура, спокойная и плотная, как гранит, сгустилась.

— Тебе здесь не рады, Самопровозглашённый, — голос воина гремел тихим гулом древнего колокола. — Твоя тленая гордыня оскверняет это место. Уходи.

Куротама медленно повернул к нему голову. Его красные глаза сузились в насмешливую щель.

— «Оскверняет»? Интересный выбор слова, пёс на привязи. Ты охраняешь руины, оберегаешь прах. Я же предлагаю будущее. Будущее, где духи не будут прозябать в забытых углах, выпрашивая крохи внимания у слепых червей. Где мы займём трон, который по праву сильного всегда был наш.

Из-за стойки вышел старый дух-бармен, Ёкэй. Его форма напоминала доброго старика, но шесть янтарных глаз на его лице светились мудростью, а не слабостью.

— Сила, не обременённая ответственностью, — лишь разрушение, Куротама. А разрушение — удел слабых духом. Мы охраняем не «прах». Мы охраняем возможность. Возможность для жизни цвести, для душ расти. В этом наша сила, и она глубже твоей пустоты.

Куротама рассмеялся. Звук был сухим и холодным, как лёд, трескающийся под ногой.

— Философия неудачников! Вы оправдываете своё рабство красивыми словами. «Ответственность». «Рост». Вы стали удобрением для сада, который даже не знает о вашем существовании. Вы боитесь собственной мощи. Боитесь, что однажды проснётесь и поймёте, что могли бы иметь всё.

Он сделал шаг вперёд, и тень от него, неестественно длинная и густая, поползла по полу, поглощая мягкий свет духов.

— Я здесь не для дискуссий с прислугой. Я здесь чтобы показать вам разницу между вашей жалостью и настоящей силой. Между служением и господством.

Дух-хранитель детской площадки, юная девушка с сиянием, похожим на лунный свет, робко выступила вперёд.

— Мы… мы не рабы. Мы выбрали этот путь. В их улыбках, в их спокойном сне есть награда, которую ты никогда не поймёшь!

Куротама посмотрел на неё, и в его взгляде было нечто похожее на голод.

— Награда? Ты питаешься крохами их счастья, как нищий у чужого стола. Я же не буду просить. Я возьму. Начну с того, что отниму у вас вашу наивную веру.

Его руки, до этого спокойно лежавшие вдоль тела, медленно поднялись. Воздух завыл тихой, пронзительной нотой, от которой задрожали глиняные чашки на стойке.

— Кокурё но Яиба (Теневые Клинки: Легион).

Тьма не просто облепила его руки — она закипела вокруг них, как чёрная смола, втягивая в себя даже тот скудный свет, что пробивался в бар. Из этого вихря теней стали вытягиваться формы. Огромные, изогнутые, как серпы для жатвы душ, лезвия из абсолютной пустоты. Они не имели металлического блеска — они были воплощённым отсутствием. Вдоль воображаемых кромок мерцал болезненный, багровый отсвет, будто они были раскалены не огнём, а агонией. Это были не орудия убийства. Это были инструменты рассечения. Они резали не плоть, а саму духовную ткань, связывающую душу с её памятью, волей, сущностью.

В правой руке Куротамы замер огромный тесак тьмы, в левой — более короткий и острый танто пустоты. Их появление вырвало из зала все звуки, оставив только леденящий духовный гул.

— Вы говорите о защите? — голос Куротамы наложился на этот гул, став многоголосым, металлическим. — Защищайте же. Защитите свои хрупкие души от истины. Истины о том, что вы — всего лишь тени, боящиеся собственного могущества.

Дух-воин выхватил свой меч, и тот вспыхнул ослепительным серебряным светом, чистым и твёрдым, как клятва. Ёкэй раскинул руки, плетя перед собой мгновенный барьер из сложенных друг на друга сикоморо́вых листьев света — древний символ защиты.

Куротама просто взмахнул теневым тесаком.

Не было удара. Был разрез. Чёрное лезвие прошло сквозь золотой барьер, и тот не разбился — он завял. Свет потух, листья почернели и рассыпались в прах небытия, как будто у них вырезали саму душу защиты. Ёкэй отпрянул, придавленно ахнув, его шесть глаз широко распахнулись от боли и ужаса.

— Ваша сила — это пар, испаряющийся перед настоящим холодом, — провозгласил Куротама, делая ещё шаг вперёд. Его красный взгляд упал на духа-девушку. — Ты питаешься их счастьем? Я покажу тебе, как выглядит настоящий голод.

Теневое танто в его левой руке метнулось вперёд, не как укол, а как молниеносный, чёрный выпад, цель которого была не тело, а светящееся ядро души перед ним.

Дух-воин бросился вперёд со рёвом, его серебряный клинок, несущий всю тяжесть его обета, описал дугу, чтобы перехватить удар…