Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 3. Тонкий лёд

Кристалл вызова вспыхнул в предрассветные часы, когда мир за окном был немым и сонным. Аррен почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Родители не спали, выжидали. И сейчас в его комнате, сотканные из света и магии, стояли их проекции.

Его мать, леди Кларисса Соларис. Даже в полупрозрачном сиянии связи она была воплощением безупречности. Её серебристые волосы, уложенные в сложную, недвижимую причёску, казались вырезанными из лунного льда. Лицо — утончённое, с чертами столь правильными, что они становились безжизненными, как у античной статуи. Но её глаза… Глаза цвета зимнего неба смотрели не на сына, а сквозь него, будто оценивая брак в его генеалогическом древе. Она была живым зеркалом, отражающим только то, что соответствовало её идеалу. И сейчас в этом зеркале Аррен видел лишь разочарование.

Его отец, лорд Альберик Соларис. Он не стоял — он восседал в своём кресле, даже в форме голограммы. Высокий, невероятно худощавый, он напоминал не человека, а ледяной сталагмит, выросший в тёмной пещере его кабинета. Его лицо было узким, с острыми скулами и тонкими, бескровными губами. Волосы — не просто седые, а того мертвенно-белого оттенка, что был фамильной чертой их рода. Но главным был взгляд. Кроваво-красные глаза Альберика не горели гневом. Они сканировали, вычисляли, оценивали риски. В них не было родительской теплоты, только холодная ярость стратега, чей идеальный план дал трещину.

Для них он всегда был не сыном, а отполированный инструментом -- самой ценной фигурой на шахматной доске. А теперь этот инструмент рисковал перейти в чужие руки.

— Что за вздор! — голос матери был натянут, как струна, готовясь лопнуть от тихого, благородного негодования.

Аррен хранил молчание, зная, что любое слово станет козырем в их игре.

— Боевые пары через Сферу — и без фильтра по происхождению?! Это варварство.

— Таково решение Императора, — начал он, но её голос, острый как шило, перекрыл его.

— Неважно. Приказ Сфере… Исфрид заигрался, — выдавила из себя Кларисса, будто имя Императора было дурным вкусом.

— Она — артефакт. Она не слушает приказов, — парировал Аррен.

— Именно, — в разговор вмёрз ледяной баритон отца. Альберик не повышал голос. Его слова падали, как отдельные градины. — И, если она решит, что какая-нибудь тень из Тенебрин тебе «подходит» — у нас не будет легального способа это остановить.

В эфире повисла тишина, густая от невысказанной угрозы.

— Мы не допустим этого, — прошелестела мать. — Даже если придётся изолировать тебя до окончания церемонии. Физически.

— Мы знаем, что Сфера создаёт нерушимую связь, — продолжил отец, складывая длинные пальцы. — Поэтому твоя задача — не дать ей выбрать. Не дай ни малейшей зацепки, за которую она могла бы уцепиться. Избегай резонанса.

— Я даже не знаю, как эта штука работает, — отмахнулся Аррен, чувствуя, как нарастает глухое раздражение. — Никто не знает.

— Тогда будь абсолютно стерилен, — слова матери прозвучали как медицинский приговор. — Никаких разговоров. Никаких взглядов. Никаких пересечений на тренировках. И, Разум тебе в помощь, даже мыслей в её направлении быть не должно. Магия таких артефактов чувствительна к намерениям.

— Мы не позволим, чтобы наш наследник стал вечным ярмом для их короны, — заключил Альберик. Голограмма дрогнула и погасла, не оставив места для прощаний.

На улице было тихо. Аррен стоял у окна, впиваясь взглядом в пустоту. Внизу, на платформе, резко развернулась знакомая тёмная фигура. Киара. Она двигалась с убийственной, отточенной эффективностью. Он не знал её. Не слышал её смеха. Не видел её без этой ледяной маски.

«А если она? Если Сфера, вопреки всем запретам и угрозам, выберет именно её?»

Он не хотел этого. Не мог такого хотеть. Но мысль, словно щепка в ледяном потоке, неумолимо кружила в сознании: «Что, если это случится? Что останется от всего, чему меня учили? От долга, который вбили в меня как клинок в ножны?»

И тогда, сквозь шум собственного смятения, до него донеслось эхо другого голоса — старого, потрескавшегося, как ледник.

«Они назвали нас предателями, потому что мы остановились. Когда линия фронта рухнула, и стало ясно, что мы тонем, они продолжили наступать — сквозь кислотный дождь, сквозь пепел, сквозь собственный мрак. Они верили, что можно выжечь тьму самой тьмой. Что, если разложить всё до костей — враг падёт первым. А мы… мы выбрали иной путь. Мы заморозили магические каналы, вывели уцелевших и не позволили гибнуть дальше. Они остались. Остались растворяться в той войне. И когда всё кончилось, они обернулись — и увидели, что нас больше, что мы сохранились. И возненавидели нас за это. Не за предательство. За то, что мы пережили то, что они выбрали не переживать. Они жаждали победы любой ценой. А мы — остатка мира, в котором можно жить после победы. Вот и вся правда, внук».

В памяти всплыло лицо деда, Люциуса Соларис, испещрённое возрастными морщинами. «Запомни, Аррен. В их глазах мы — трусы, потому что не пали рядом. В наших — они безумцы, потому что не остановились. Но ни мы, ни они — не простим. Ни им, ни себе».

Он открыл глаза, которых не осознавал, что закрыл. Внизу Киара замерла, подняв лицо к медленно светлеющему небу, погружённая в свои мысли. И Аррен, к своему ужасу, был абсолютно уверен, что она думает о том же самом. Словно проклятая связь уже протянулась между ними — не магическая, а куда более древняя. Связь общего ожидания летящей гильотины. Они оба – уже осужденные. Только не знают, за что.