Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 10. Притяжение небес

Жизнь в Академии обрела суровый, рабочий ритм. «Рабочий альянс» Киары и Аррена приносил стабильные, пусть и не блестящие, результаты. Их синхронизация на земле держалась на протоколах и взаимной выгоде. Но была сфера, где все договорённости рассыпались в прах, — небо.

Их драконы бунтовали. Это был не рёв, а тихое, постоянное давление — зуд в основании крыльев, которых не было, стук в висках в такт забытому сердцебиению громадных существ. Полёт стал наваждением, физической потребностью, с которой было опасно идти в бой.

Письма из домов пришли в один день, будто их скрепила одна и та же древняя печать – может, герб Верховного Арбитражного Суда Империи, а может, и личная хризография Императора. Словно сама власть напомнила: «Ваша частная война – наша собственность.»

Киара распечатала свой конверт в уединении казармы.

«Дочь.

До нас дошли слухи о некоем подобии слаженности в твоих действиях с наследником Соларис. Не позволяй временной тактической целесообразности затмить вечную истину. Противостояние наших родов — не причуда, а закон природы. Близость, навязанная указом, — это не доверие, а шанс. Узнай, в чём истинная слабость их света. Какая трещина в их ледяной броне. Собери эти сведения. Но ни на йоту не раскрывай наших секретов. Помни, в чьих жилах твоя кровь. И что с ней станет, если она осквернится.

Отец.»

Она сжала пергамент, чувствуя, как знакомый холодный гнев поднимается по спине. Они не видели в ней солдата или человека. Лишь инструмент и сосуд. Ничего больше.

В это же время Аррен изучал своё письмо в безлюдном уголке библиотеки. Бумага была безупречно бела, почерк отца, Альберика, — образцом каллиграфической сдержанности:

«Аррен. Получены данные о росте ваших формальных показателей. Эффективное использование доступного ресурса логично. Однако помни: даже самый острый клинок остаётся инструментом. Не давай инструменту иллюзий равенства. Нынешняя вынужденная близость — уникальная лаборатория. Проанализируй источник силы Тенебрин. Есть ли изъян в их контроле над тенью. Каков предел их хаоса. Твой долг — знать это. Твой долг — никогда не позволить узнать подобное о нас. Твоя лояльность едина. Не разменивай её.

А.С.»

Он аккуратно сложил лист, лицо его было бесстрастной маской. Слова были как формулы — безупречные, холодные и полностью игнорирующие реальность его жизни, его боли, его страха перед собственным существом.

Вечернюю гнетущую тишину комнаты нарушал лишь скрип пера. В их молчании стоял густой, тяжёлый смог родительских ожиданий.

— Из дома писали? — спросила Киара, не глядя на него, в сотый раз проверяя крепление ножен.

— Да, — коротко бросил Аррен, не отрываясь от записей. — И тебе, судя по всему, тоже.

— Ты прав.

Больше они не говорили об этом. Не нужно было. Они читали одно и то же послание, написанное на двух разных языках ненависти. И это общее знание, эта общая клетка, создавала между ними странную, молчаливую солидарность.

На очередном занятии Горгунд огласил приговор:

-- Через три дня — первое патрулирование. Лёгкий периметр. Смотреть, слушать, не лезть в бой. Кто сомневается в готовности — шаг вперед.

Никто не шагнул.

Вернувшись в комнату, Аррен не сел за расчёты. Он стоял у окна, глядя на багровую полоску заката.

— Нам нужен полёт, — произнёс он, и в его обычно ровном голосе прозвучала сдавленная напряжённость.

Киара подняла на него взгляд, удивлённая не столько словами, сколько их тоном.

— В патруле? Потребность — доли процента.

— Вероятность нестандартной ситуации, требующей воздушного манёвра — 3,7%, — откликнулся он, слишком быстро, будто отрепетировал этот ответ. — Но последствия её игнорирования катастрофичны.

Он говорил чётко, выстраивая логическую цепочку. Но Киара видела, как его пальцы слегка постукивают по подоконнику — нервный, непривычный для него жест. Она чувствовала ту же дрожь в собственных руках, то же тянущее чувство под лопатками, будто кости пытались вспомнить форму крыла. Аррен хотел летать. Отчаянно. Так же, как и она. Его безупречная аналитика была щитом, за которым пряталась простая, животная тоска по небу.

— Мой дракон… — начала она, прерывая его сухую тираду. — Он не для показательных выступлений. Он дикий. Контроль, которому я научилась… это не искусство. Это смирительная рубашка. И после нашего… союза, швы на ней трещат.

Аррен обернулся. В его рубиновых глазах не было удивления, лишь глубокая, усталая ясность.

— Моя сущность… она не хаотична, — сказал он тихо. — Она требует абсолютного порядка. Полного подчинения реальности своей логике. Она не дикая. Она тоталитарна. Мои расчёты, схемы, протоколы — это не превосходство разума. Это плотина. Чтобы не дать этому… «свету» сжечь всё, что не укладывается в идеальную схему. Включая меня самого.

Они молча смотрели друг на друга. И в этот миг все барьеры — родовые, личные, тактические — рухнули. Они стояли не как Тенебрин и Соларис, а как два тюремщика, обнаруживших, что охраняют соседние камеры в одном и том же аду. Их слабость, их стыд, их величайшая тайна была зеркальной.

— Возможно, в небе они смогут… уравновесить друг друга, — сказала Киара, почти не веря своему предположению.

— Теория требует проверки, — ответил Аррен, но в его голосе впервые прозвучала не холодная констатация, а тень чего-то, что могло быть надеждой.

Они договорились о месте и времени: заброшенное карьерное поле далеко на окраине, за час до рассвета. Подальше от глаз, туда, где, при неудаче, они не навредят никому, кроме камней.

Дорогу прошагали молчанием, оба погруженные в пугающее предвкушение. Киара боялась, что, выпустив монстра, не сможет загнать его обратно. Аррен -- что его контроль лопнет, и он ослепит и испепелит всё вокруг, включая ту, что была сейчас его единственной опорой.

На поле пахло железной рудой и забвением. Чувствуя общее напряжение, они отошли друг от друга на десяток шагов. И отпустили поводья.