Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 21. Пятый день

Путь в центральный госпиталь стал для Киары не транспортировкой, а пересечением границы между двумя войнами. Там, на льду, война была громкой, с всполохами магии и рёвом тварей. Здесь, в гудящем стальном чреве «Кукушки», война стала тихой, внутренней, сводившейся к одному: не позволить жизни ускользнуть из тела, лежащего в медицинской капсуле.

Она не сидела рядом. Она стояла на страже. Ноги чуть расставлены, спина прямая, даже несмотря на дрожь истощения, одна рука всегда лежала на прозрачном куполе капсулы, как будто через него она могла передать свою волю. Она не позволяла себе ни секунды расслабленности. Санитары поняли это быстро: принести еду и воду можно, но ставить их нужно на пол у её ног, как подношение хранителю. Она брала, не глядя, ела механически, не отрывая глаз от лица Аррена, бледного под светом мониторов. Её взгляд был пристальным, анализирующим каждый миг изменения на экранах, хотя она не понимала половины значков. Она ловила ритм. Ритм его жизни, который стал единственным звуком в её вселенной.

Капитан Вальтер, провожавший их, подошёл не к ней, а к капсуле, изучил показания.

— Доберётся, — констатировал он своим скрипучим голосом. Потом перевёл взгляд на Киару. В его бледных глазах не было ни сочувствия, ни раздражения. Было профессиональное понимание. — Боевая единица «Связь» не функционирует. Пока он не восстановлен, ты здесь не нужна. Твоя новая задача — обеспечить его восстановление. Будь его тенью, его щитом, его волком у порога. Поняла?

Она кивнула, один раз, резко. Он дал ей не просто разрешение, он дал ей определение. И миссию. Она — щит. Это она умела.

Госпиталь Нордштадта встретил их стерильным холодом, пахнущим антисептиком и тихой человеческой болью. Отдельная палата. Главный целитель, гном в белом халате, попытался было установить правила.

— Посещения по часам, процедуры…

Киара перебила его не словом, а действием. Она шагнула между ним и койкой, куда только что переложили Аррена. Не агрессивно. Просто заняла пространство. Её взгляд, пустой и при этом невероятно плотный, встретился со взглядом гнома.

— Я остаюсь, — сказала она тихо, и в её голосе не было места для дискуссии. — Вы делаете своё. Я делаю своё. Не мешайте мне.

Он хотел возразить, но увидел её позу: плечи поданы чуть вперёд, вес на передней части стоп, пальцы слегка согнуты. Поза не атаки, но готовности к ней. Поза зверя, который не отступит от своей добычи, даже если это добыча — раненый собрат. Целитель, много повидавший на фронте, хмыкнул.

— Ладно. Волчица. Только с дороги не мешайся и не трогай аппаратуру.

Её дозор начался. Она отодвинула стул в угол, чтобы было проще контролировать дверь, окно и койку. Она не сидела. Она приседала на корточках, опершись спиной о стену, как делают на привале, чтобы не затекали ноги и можно было вскочить мгновенно. Её сон был похож на забытье хищника: двадцать-тридцать минут глубокого, почти мёртвого отключения, после которых она просыпалась мгновенно, без вздрагивания, глаза сразу фокусировались на нём, на его груди, проверяя ритм дыхания, потом скользили к дверям. Потом снова забытье.

Медсёстры научились. Они входили, предупреждая о себе тихим стуком, говорили шепотом, объясняли каждое действие: «Сейчас сменим раствор», «Нужно обработать шов». Киара кивала, не отводя глаз, её тело было расслаблено, но они чувствовали — малейшая ошибка, неверное движение, и эта расслабленность взорвётся сокрушительной силой. Она помогала, когда было нужно — поддерживала его, когда его переворачивали, её руки были твёрдыми и точными. Но её помощь была не заботой сиделки, а частью ритуала охраны.

Внутри неё кипела своя, немая буря. Мысли приходили обрывками, как клыки, впивающиеся в сознание.

«Живи. Живи. Живи. Это приказ. Мой приказ. Ты слышишь? Если ты услышишь хоть что-то — услышь это. Живи».

«Идиот. Самоуверенный, холодный, расчетливый идиот. Я убью тебя сама, если ты умрёшь. Я найду тебя в любом аду и вытащу, чтобы убить снова. За то, что посмел оставить меня. За то, что ринулся в бой один. Мы пара, ты не имел права решать за двоих!»

Воспоминания были не картинками, а ударами по нервам.

Точность его рук, настраивающих фокусировку. Звук его голоса, ровного и спокойного, читающего ей тактические сводки в их норе. Когда она не могла уснуть. Как его дыхание меняло ритм, когда он засыпал первым, и она знала, что можно расслабиться, потому что её тыл охраняет самый бдительный ум, который она знала. Вкус его таблеток от головной боли, который оставался у неё на языке, когда она раздавливала их и подмешивала в его чай, а он делал вид, что не замечает. Как его холодные пальцы находили в темноте её руку и сжимали её, когда снаружи особенно яростно выла «Сигма». Не для утешения. Для подтверждения: мы оба здесь.

И сквозь ярость пробивалась правда, голая и страшная.

«Я люблю тебя. Это не выбор. Это диагноз. Ты — мой единственный код доступа к миру, который имеет смысл. Без тебя я — сломанный механизм, выпускающий хаос в пустоту. Ты — мой ограничитель. Мой смысл. Мой порядок. Проснись. Мне нужен мой порядок. Я люблю тебя. И если ты умрёшь, я сожгу этот мир дотла, просто чтобы найти в пепле твой след».

На четвёртую ночь, в предрассветный час, когда силы окончательно покинули её тело, а разум висел на тончайшей нити, к ней пришло видение.

Она не спала, она тонула в серой, безвоздушной мути. И вдруг палата наполнилась тишиной иного качества. Не больничной, а древней, ледяной, вечной. И в этой тишине возник Он. Белый Дракон. Не яростное светило, а призрачное, почти прозрачное видение. Его огромные, сложенные крылья мерцали, как иней на солнце. Он склонил к ней свою величественную голову. И в его глазах не было гнева, осуждения или вселенской скорби.

Там была жалость. Глубокая, личная, почти что нежность. Жалость могущественного, но связанного существа к той, кто стала его второй половиной. Он смотрел на неё не как на инструмент или носительницу своего противника — Чёрного Дракона Хаоса. Он смотрел на неё как на свою. На самку своего носителя. На ту, чья боль была теперь и его болью, чье отчаяние рвало на части не только её, но и того, с кем он был слит воедино. Он коснулся мордой её волос. Лёд его прикосновения не обжигал. Он был… успокаивающим. Как снег, останавливающий кровь. В этом жесте не было слов, но смысл был ясен: «Держись. Он наш. Мы не отдадим его. Ты не одна».