Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 25. Разлом (в обществе)

Эпиграф (из неофициального листка «Лиги Старой Крови», найденного в столице):

«Один разлом стабилизируется. Тысяча сердец — раскалывается. Какую победу мы празднуем?»

Их возвращение на «Сигму» было возвращением призраков к месту своей гибели. Но призраков, отлитых из новой, неведомой стали. Императорский приказ стянул сюда не только ресурсы, но и осколки их прошлого — тех, кто помнил их до «явления».

Плацдарм, когда-то ледяная пустыня, кишел непривычной активностью. И среди этой суеты у посадочной площадки стояли неподвижные, как менгиры, две знакомые фигуры.

Торгрен, прислонившись к штурмовому орудию, будто вырос изо льда. Катрин — его тень, живая и неотделимая.

— Целы, — проскрежетал великан. Одно слово, повисшее в воздухе, полное невысказанного: «Мы думали, вы сломаны навсегда.»

— Пахнут иначе, — поправила Катрин, ноздри её дрогнули. — Раньше пахло болью и гноем ран. Теперь… пахнет тишиной после взрыва. И чем-то острым, чужим.

Они сошлись. Это не были объятия — это была встреча двух отрядов в нейтральной полосе, где каждый шаг и жест взвешивались.

— На ногах стоишь, аналитик, — бухнул Торгрен. Его каменный взгляд выискивал хромоту, слабость, но находил лишь новую, пугающую собранность.

— А ты всё тот же уродливый булыжник, — откликнулась Киара, и что-то вроде тени улыбки дрогнуло в уголках её губ.

Внезапно великан шагнул вперёд и обхватил Аррена так, что кости затрещали. В этом грубом объятии была вся простота фронтового братства: Жив. И ладно. Катрин тем временем прижалась щекой к плечу Киары на одну стремительную секунду — быстро, незаметно, без слов.

— Скучали по вашим проблемам, — буркнула она, отступая. — Тут без вас слишком предсказуемо помирать стало.

Их проводили в низкий бункер, пропахший озоном, махоркой и холодным потом страха. Боргин, с лицом, обветренным до красноты, тыкал пальцем в дрожащие голограммы. Лиастра стояла рядом, её эльфийская невозмутимость была красноречивее любых докладов.

— Рад, что вертикальны, — пробурчал гном, обернувшись. Его умные глаза за стёклами очков сузились, анализируя уже не данные, а их самих. — «Сигма» ведёт себя… не по учебнику. Готовится к чему-то. Но это потом…

В тесноте, под гул генераторов, наступила тяжёлая, густая пауза. Витавшее в воздухе невысказанное наконец материализовалось.

Катрин, глядя куда-то в пол между своими сапогами, прошипела:

— Лиранна… Добрая дура. Даже мне её улыбки не хватает.

Торгрен хрипло крякнул, сжимая и разжимая кулачища:

— Дерек… Мы пересекались после его назначения. Прикрыл меня от выброса. Сам потом с переломанными рёбрами отлёживался. Крепкий был.

Боргин снял очки, принялся протирать их с неестественным усердием.

— Их последние биометрические кривые… показывали идеальную синхронизацию. Абсолютную гармонию. Как раз перед… — Он не договорил. Слово «пепел» резануло бы по душам больнее любого ножа.

Аррен почувствовал, как по спине пробежал холодный паук. Он встретился взглядом с Киарой и увидел в её обсидиановой глубине то же самое — не просто скорбь, а леденящее понимание. Почти идентичная ситуация на «Сигме». Но их связь не была идеальной. Она была колючей, шероховатой, полной противоречий. И они выжили. Эта мысль впилась в сознание, как заноза.

— Они верили в свет, — тихо, будто про себя, сказала Киара. — А мы просто держались за тьму друг друга. И выжили. Почему?

Ответа не было. Только общая, гнетущая тишина и горький привкус вины выживших.

На краю плато, над багровым жерлом «Сигмы», ветер выл предсмертной песней. Капитан Вальтер, его лицо серое от непрожитой усталости, махнул рукой в сторону рвавшей реальность аномалии:

— Задача — сдерживать. Не дать выбросить основную массу. На большее не рассчитывайте.

Он говорил старыми категориями, категориями войны, которая длилась всю его жизнь. Войны на истощение, на паллиативы, на героическое удержание рушащейся плотины.

Аррен и Киара обменялись одним-единственным взглядом. В нём не было плана. Не было тактики. Было лишь полное, безоговорочное согласие. И они шагнули вперёд — навстречу чудовищному вихрю энтропии, рванувшемуся из разлома.

За спиной у них ахнули, замерли, затаили дыхание. Вальтер. Громар. Торгрен. Катрин. Эльфы-стабилизаторы, замершие с полуобразованными щитами. Гномы у орудий, забывшие о своих рычагах.

И тогда случилось невозможное.

Там, где стояли люди, пространство содрогнулось и переплелось. Возник не один дракон, не два — а единый, двойной силуэт из сияющего, пронзительного льда и струящейся, поглощающей свет тени. Это был не союз. Это был симбиоз на уровне сущности.

И он действовал.

Белая составляющая не стала ставить щит. Она вдохнула. Безумный, рвущий реальность вихрь хаоса вдруг застыл — не парализованный, а организованный, превратившись в гигантскую, немыслимо сложную кристаллическую структуру. На мгновение уродство разлома предстало леденяще прекрасным собором из багрового льда.

Чёрная составляющая не стала его разрушать. Она дотронулась. Её тень, живая и невесомая, обвила кристаллическое пленение. И там, где она касалась, строгий лёд начинал не таять, а вибрировать на чужеродной, внесённой ею частоте. Вибрация нарастала, передаваясь от грани к грани, пока весь этот хрустальный замок не задрожал, не затрепетал — и не схлопнулся.

Не с грохотом. С оглушительно-тихим, всепоглощающим ХЛОПКОМ, будто лопнул пузырь самой реальности. Багровый свет погас. Рёв стих. На месте зияющей десятилетиями язвы мироздания осталась лишь ровная, тёмная скала, покрытая причудливым узором: с одной стороны — идеальный морозный цветок, с другой — след тлеющего папоротника.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая, немыслимая тишина, какой не бывало на этом плато никогда.

Триумф был абсолютным. Но ещё до того, как отзвучало эхо того немого хлопка, Империя начала раскалываться.

В столице толпы ликовали на площадях. Вино лилось рекой. Над ратушей запустили фейерверк в виде сплетённых белого и чёрного драконов. В лачугах бедняков, веками живших в страхе перед очередным Разломом на окраине, матери плакали от облегчения, прижимая детей: «Есть надежда! Смотрите, дети, есть надежда!» Портреты Аррена и Киары, грубые, отпечатанные на дешёвой бумаге, появились в окнах таверн и цеховых мастерских. Для тех, кому нечего было терять, кроме страха, они стали спасением.