Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 26. Точка кипения

Они летели над Трещиноватой пустошью, где сам воздух дрожал от подземного жара. Это был не лёд «Сигмы», а её огненный антипод — Разлом «Горн Пламени», изрыгающий магму и проклятия. Задача, как всегда, была проста и невозможна: схлопнуть. Десятый за две недели. Тринадцатый с начала их триумфального шествия.

Аррен, сидящий в седле за спиной Киары, ощущал не усталость, а размытие. Его разум, когда-то кристально чёткий, теперь напоминал стекло, забрызганное чернилами. Он мог вычислить траекторию падения скалы, но в промежутках между ударами сердца ловил шёпоты — не её, не свои, а чужие, полные ярости и тоски. Шёпоты из глубины их связи, всё больше похожей не на мост, а на переполненную, гниющую цистерну.

Её спина была плотно прижата к его груди. Он чувствовал каждый вдох, каждое микронапряжение мышц. Раньше это была тактика. Теперь — единственная молитва. «Держись, — думал он, глядя на прядь её чёрных волос, выбившуюся из-под шлема. Пока ты здесь, я знаю, где я. Если твой центр исчезнет, меня унесёт в этот шум.» Он боялся не разлома. Он боялся того, что происходило внутри них. И знал, что она боится того же. Их страх — единственное, что ещё оставалось полностью их.

Киара сжимала поводья до хруста в перчатках. В её ушах стоял гул — не оглушающий, а навязчивый, как чужая мелодия. Порой в нём проступали вспышки: кислотно-зелёное небо («Кринн»), ледяная пустота в груди («Сигма»), вкус пепла на языке («Золотые Пески» … Лиранна). Это были не её воспоминания. Это был осадок. И он копился. С каждым разломом — новый слой яда на дне их общей души.

«Он не говорит. Он анализирует. Я вижу, как двигаются его глаза за моим плечом, читая небо. Его молчание — моя опора. Пока он вычисляет, мир имеет правила. Но я чувствую, как его собственный порядок даёт трещины. Иногда он вздрагивает от несуществующего звука. И тогда я сильнее прижимаюсь к нему спиной. «Я здесь», — говорю я без слов. Твой хаос ещё на месте. Держит твой лёд». Мы больше не два дракона. Мы два инвалида, опирающиеся друг на друга, чтобы не упасть.»

Боргин, наблюдавший с командного пункта, хмурился. Показатели их магического фона напоминали не график, а кардиограмму агонии — дикие всплески, провалы в областях, которые должны быть стабильными. Он остановил их перед вылетом, ухватив Аррена за рукав.

— Показатели за гранью, — пробормотал гном, и в его глазах была не научная жадность, а чистая тревога. — Энтропийный фон в вашей связи… это как чёрная дыра. Что вы чувствуете?

Аррен посмотрел на него пустыми, слишком яркими рубиновыми глазами.

— Ничего, заслуживающего внимания, — сказал он ровным голосом, пародией на свой прежний, аналитический тон.

Киара лишь покачала головой, отвернувшись. Что они могли сказать? «Мы слышим голоса мёртвых разломов? Мы чувствуем, как наша личность растворяется в этом шуме?» Приказ был. Разлом ждал. Выбора не было. Никогда не было.

«Горн Пламени» встретил их не просто выбросом — он встретил их ненавистью. Казалось, сама аномалия чуяла в них родственную, но враждебную силу — таких же поглотителей, таких же конденсаторов яда. Превращение в полёте было теперь мучительным, медленным, будто их тела сопротивлялись, не желая выпускать чудовищ, которые уже не были полностью ими. Гибридный дракон, возникший в раскалённом небе, был уродлив: белый лёд потрескался и почернел по краям, чёрная тень светилась гнилостными багровыми прожилками.

Но они работали. Автоматически. Слились. Белая составляющая сковала яростный магматический вихрь в исполинскую, вращающуюся кристаллическую сферу. Чёрная обволокла её, и резонанс пошёл. Они чувствовали, как тяжесть в их связи нарастает, достигая критической точки. Они пытались удержать её, проталкивая в точку схлопывания, но…

Хлопок разлома был оглушительным. И тут же, будто в ответ, из глубины их связи рванула встречная волна. Всё, что они накопили, вырвалось на свободу. Их гибридная форма не просто рассыпалась — её разорвало изнутри.

Они падали. Два хрупких человеческих тела, из которых вал ил дым: из Киары — чёрный, вязкий, как жидкая тень; из Аррена — белый, едкий, пахнущий озоном и вечной мерзлотой.

На земле, среди дымящихся камней, они лежали. Зрелище было настолько чудовищным, что даже видавшие виды санитары застыли. Кожа Киары была испещрена живыми, пульсирующими прожилками чистой тьмы, которые расползались, как чернильные корни под пергаментом. Кожа Аррена, напротив, была покрыта причудливым морозным узором — сияющим, неестественно белым инеем, прораставшим из пор хрупкими, колкими кристалликами. Их лица были спокойны, но в этом спокойствии была бездна чего-то окончательно нечеловеческого.

Торгрен, прибывший первым, тяжёлой поступью остановился рядом. Великан смотрел на них, и его каменное лицо дрогнуло. Не от страха. От скорби.

— Оружие, — проскрежетал он хрипло. — Сломалось. До конца.

Катрин, присев на корточки рядом, не касаясь, лишь пошевелила носом.

— Пахнет… не ими. Пахнет всеми теми дырами в мире, что они зашивали. Им там тесно.

Их доставили в лазарет, в изоляционные камеры с магическими барьерами. И когда они пришли в себя, начался кошмар.

Киара очнулась первой. Её движения были резкими, угловатыми. Глаза, обсидиановые и пустые, обвели комнату. Увидев медика-гнома со сканером, она отпрянула к стене, зашипев. Звук был низким, гортанным; из её горла полился поток щёлкающих, рычащих звуков. Древний драконий язык. Проклятия, угрозы, призывы к стихиям, которых уже не было. Она не понимала всеобщего. Она была в ловушке памяти своей крови, залитой чужим ядом.

Аррен открыл глаза позже. Он лежал неподвижно. Когда к нему обратился целитель, он повернул голову. Его голос был чистым, мелодичным, бесстрастным. Он заговорил на высоком наречии эльфийских архимагов, описывая теорию кристаллизации астральных тел при контакте с эфиром Внешних Сфер. Он говорил о формулах, осях реальности — о вещах, которых не мог знать. Это были обрывки знаний, вырванные из памяти какого-то давно поглощённого разлома.