Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 27. Узел

Сознание вернулось не светом, а текстурой — тяжёлой, вязкой, будто всё тело погрузилось в чёрный, замерзающий сироп. Аррен вынырнул, и мир состоял из одного ощущения: боль в разрыве. Не в мышцах — там была лишь глухая ломота и пустота. Боль жила там, в том самом месте души, где раньше пульсировала связь. Теперь там зияла рваная рана, и из неё лился непрерывный, низкочастотный гул. В нём, как отзвук далёкого взрыва, он нащупал слабый, испуганный ритм. Бум-бум. Бум-бум. Её сердце.

Киара. Где она?

Паника, чистая и леденящая, пронзила туман. Он заставил веки разлепиться. Белый, безликий потолок изолятора. Поворот головы отозвался взрывом в висках. И он увидел.

Она лежала на соседней койке, лицом к нему. Глаза закрыты. По её щеке, от виска к скуле, медленно извивалась, словно живой паразит, прожилка чистой тьмы. Она пульсировала в такт тому самому далёкому сердцебиению. Он смотрел на это — и узнавал. Не черты. Бездну. Ту самую, что была его отражением и противоположностью, его якорем и его падением. Его Хаос. Его причина.

Она здесь. Не рассыпалась в прах. Мысль оборвалась, не найдя адресата для благодарности. Благодарить было некому.

В этот момент открылись её глаза. Обсидиановые, затянутые плёнкой чистого, животного ужаса. Они метнулись по стерильной клетке комнаты, нашли его лицо. И в них не вспыхнуло узнавание. Вспыхнул первобытный, панический вопрос. Чужой? Угроза?

Аррен почувствовал, как лёд заполняет его жилы, страшнее любого выброса с «Сигмы». Она не узнала. Связь была захлестнута, перекорежена чужими голосами. Он видел, как её губы задрожали, как тело изогнулось пружиной, готовое к атаке или бегству.

И тогда он не назвал имя. Он прошептал код. Два бессмысленных слова, вырванных из самой грязи «Молота», из ночи, когда они, истекая кровью и ненавистью, впервые зашивали друг другу раны. Слова, которые значили: «Я здесь. Это я. Не бойся.»

— Колючка в рукаве, — выдавил он. Голос был разбитым, ржавым, но он вложил в эти два слова всё — всю их общую историю, всю боль, весь пот, всю немую ярость выживания.

Киара замерла. Её дикий взгляд впился в него. Прожилка на щеке дрогнула. В глубине глаз что-то ёкнуло — не память, а ощущение. Ощущение дома. Ощущение почвы под ногами. Оно пробилось сквозь толщу шума.

— …и ржавая заклёпка, — выдохнула она в ответ. Её голос был странным дуэтом: её собственный, полный слёз, и чей-то другой, щебечущий на забытом наречии.

Узнавание ударило, как обухом. Она увидела его. И её лицо исказилось не страхом, а такой всесокрушающей, горькой жалостью и любовью, что у Аррена перехватило дыхание.

Они двинулись одновременно. Не вставая. Просто потянулись навстречу через пропасть между койками. Их руки встретились в воздухе — уже не в слепом, судорожном захвате, а в отчаянно-нежном поиске подтверждения. Его пальцы, покрытые хрупким, сияющим инеем, вплелись в её, отмеченные узором теней. В момент касания по коже пробежала судорога — не боль, а разряд, на мгновение смывший часть белого шума. Они сцепились так, будто от этого зависел воздух. Что, возможно, так и было.

Руки они не отпускали. Это стало аксиомой, законом их нового, искорёженного бытия. Ходили, ели, спали — одна рука всегда была в другой. Это не была романтика. Это была экзистенциальная ортопедия. Без этой точки контакта мир расплывался, границы между «я» и «не-я» таяли, и на поверхность вырывался хаос. Иногда, в редкие секунды спокойствия, их большие пальцы начинали синхронно проводить едва уловимые дуги по тыльной стороне ладони друг друга — бессознательный, успокаивающий ритуал, тактометр их двойного сердца.

Но даже эта связь не могла удержать всё. Выбросы приходили без предупреждения, резкие, опасные, рвущие душу.

Случалось это с Арреном чаще. Его разум, отточенный как алмаз, теперь трескался, и сквозь трещины сочились чужие знания. Он мог сидеть, уставившись в стену, и вдруг начать говорить. Голос был чистым, мелодичным, абсолютно бесстрастным.

— …таким образом, девятая аксиома Кель-Арана о нелинейности эфирных токов вступает в противоречие с эмпирическими данными с «Сигмы-Первичной», что указывает на локальное искажение пространственно-магических констант, — бормотал он, глаза остекленевшие, смотрящие сквозь Киару в несуществующие чертежи. Это был не он. Это был архив поглощённого разлома, прорвавшийся на поверхность.

В такие моменты Киара не ласкала и не успокаивала. Она действовала жёстко, почти грубо, потому что ласка тонула в этом потоке. Она вставала перед ним, перекрывая обзор стене, и брала его лицо в свои свободные, холодные ладони.

— Аррен. Смотри на меня. Только на меня.

Он продолжал бубнить, его взгляд скользил по её чертам, не видя.

Тогда она с сердцем, сжимавшимся в ледяной ком, резко прижимала его лоб к своему плечу, физически заглушая внешний мир. И начинала говорить. Не о любви. О самом низком, бытовом, позёмном.

— Помнишь, как на «Молоте» гном обозвал твои расчёты дерьмом? А ты взял и засыпал его карту пеплом из кружки. Весь штаб потом чихал. Пахло горелым ячменём и дешёвым мылом. Помнишь запах?

Она говорила это настойчиво, почти яростно, вбивая клин реальности в его расщеплённое сознание. Сначала он не реагировал. Потом его тело вздрагивало. Дыхание сбивалось. Голос, вещавший об аксиомах, затихал.

— …пахло… горелым ячменем… — выдыхал он наконец, голос снова становясь его собственным, хриплым и сломанным. И тогда он обвисал всей тяжестью, дрожа, и она, уже мягче, гладила его затылок, шепча: «Всё. Всё, прошло. Я здесь.»

Но бывало и наоборот. В Киаре просыпался не учёный, а зверь. Точнее, древний дракон, чьё сознание было замешано на боли и ярости тысячелетий. Она внезапно вскакивала, отшвыривала стул, рыча. Её глаза наливались непроглядной чернотой, из горла вырывались гортанные, щёлкающие звуки давно забытого миром языка. Она не видела Аррена. Видела врагов, предателей, тех, кто загнал её в клетку. Она была опасна. Её тень сгущалась, холодный ожог от неё чувствовался даже на расстоянии.