Собирая осколки тьмы: Черный лёд

Глава 28. Письмена во льду

Транспортер Исфрида, похожий на чёрного железного коршуна, растворился в свинцовом небе, оставив после себя лишь воющий ветер да облако ледяной пыли. Звук его двигателей заглох, и наступила истинная тишина. Не та, что бывает в лесу или в пустом зале. Тишина не-бытия, первозданная, дочеловеческая. Тишина, в которой собственное сердцебиение звучало как барабанная дробь, а шелест ветра по фирну — как голос целого мира.

Они стояли на небольшой, искусственно выровненной площадке перед чёрным провалом в скале. Вход в «Крипту» не был величественным порталом. Это была трещина, грубо расширенная плазмами, обрамлённая древним, пористым льдом цвета воронёной стали. Холод был не просто погодным условием. Он был сущностью этого места. Он проникал сквозь термоплащи, щипал кожу, выдыхался облаком, которое тут же застывало мельчайшими алмазными брызгами.

Аррен держал в руке холщовый мешок со Сферой. Она тянула его руку вниз, не физически, а магнитно, словно компас, стрелка которого намертво залипла на полюсе, скрытом под их ногами.

Киара первой сделала шаг, её ботинок хрустнул на насте. Она не оглянулась, зная, что он — уже за её спиной. Они вошли под сень скалы.

Внутри было не темно. Стены, потолок, пол — всё было высечено или выморожено из того же синеватого, вечного льда. Но изнутри он светился. Тупым, рассеянным сиянием, будто в него были вмурованы миллионы микроскопических светлячков. Это был не магический свет в привычном понимании — это была память холода, свечение самой материи, хранившей в себе эпохи.

Первое, что они увидели, войдя в основной зал, были письмена.

Они покрывали всё. Не просто стены — каждый сантиметр поверхности, от пола до куполообразного потолка, был испещрён сложнейшими, извилистыми знаками. Это не была одна система. Это были слои. Самые древние, внизу, — угловатые, геометрические, вырезанные с нечеловеческой точностью. Поверх них — более плавные, похожие на танец замерзших рек. Ещё выше — штрихи, точки, спирали, напоминавшие созвездия. И поверх всего, кое-где, — грубые, выдолбленные в спешке символы, явно оставленные исследователями отца Исфрида. Наслоение эпох, культур, отчаяний. Библиотека в ледяной могиле.

В центре зала, прямо под куполом, стояла одинокая колонна из чёрного, непрозрачного камня, не похожего на лёд вокруг. На ней покоилась Сфера Судеб. Вернее, углубление, идеально повторяющее её форму. Сейчас оно было пустым.

Киара сбросила капюшон, её дыхание клубилось в холодном воздухе.

— Дом, милый дом, — прошептала она беззлобно, с горькой иронией, осматривая ледяной склеп.

Быт наладился с странной, автоматической легкостью. Они были солдатами. Обустроить лагерь в самых адских условиях — их вторая натура. В боковых нишах, явно оборудованных гелероновской экспедицией, нашли нетронутые склады: консервы, самонагревающиеся плиты, запечатанные пайки, медицинские наборы, груды тёплых одеял из волокон, не боящихся влаги. Были генераторы на кристаллической тяге, тихо гудевшие где-то в глубине, давая скудное тепло и питание для приборов. Были даже книги — полевые журналы, технические мануалы, несколько потрёпанных философских трактатов. Библиотека отчаяния и надежды учёного-императора.

Первые дни они молчали. Не потому что нечего было сказать. А потому что говорить было не нужно. Слова были изношены, как старые монеты. Они общались прикосновениями, взглядами, ритмом движений. Аррен разбирал провизию, Киара проверяла герметичность жилых модулей. Они готовили еду на одной плите, их локти иногда соприкасались. Спали вповалку на широкой походной кровати, завернувшись в одно одеяло, потому что так было теплее и потому что так можно было чувствовать дыхание друг друга — доказательство, что они ещё здесь, ещё «я» и «ты», а не сонм призраков.

Срывы были. Но здесь, в ледяной гробнице, они проходили иначе.

Не было посторонних глаз, не было страха навредить кому-то, кроме себя и друг друга. И это меняло всё. Когда в Аррена вселялся холодный, чужой голос архивариуса, и он замирал, уставившись в ледяную стену, Киара уже не хватала его резко. Она подходила сзади, обвивала руками его стан, прижималась щекой к его спине, между лопаток, и тихо напевала. Не солдатскую похабщину, а бессмысленную, детскую мелодию. Она грела его своим теплом, своим человеческим присутствием, медленно вытаскивая из плена чужих мыслей. И он, придя в себя, не отстранялся, а поворачивался и опускал лицо в её шею, дыша с облегчением.

Когда в Киаре просыпался зверь, и тень сгущалась вокруг неё, а в горле булькал рык, Аррен не вставал в стойку. Он садился на пол в нескольких шагах от неё, спокойно, и ждал. Смотрел ей в глаза, не бросая вызов, а просто признавая. Признавая её боль, её ярость, её чудовищность. И говорил не приказы, а простые, бытовые вещи:

— Я здесь. Всё в порядке. Поле «Сигмы» зашито. Мы в безопасности. Никто не придёт.

Он протягивал руку, ладонью вверх. И она, всё ещё дрожа, вся в напряжении, могла минуту, пять, десять смотреть на эту руку. А потом её пальцы, острые и холодные, медленно вплетались в его. И ярость отступала, оставляя после себя только измождение и стыд, который он тут же смывал поцелуем в висок и кружкой горячего чая.

Они перестали держаться за руки каждую секунду. Вместо этого они научились чувствовать дистанцию. Мера тишины между ними, в которой они всё ещё были соединены, но уже не как сиамские близнецы, а как две планеты, связанные невидимой гравитацией. Они могли находиться в разных концах зала, и этого было достаточно.

Самой большой неожиданностью стала драконья форма. На третий день, исследуя границы плато снаружи, Киара внезапно остановилась и, не говоря ни слова, преобразилась. Не в гибридного монстра войны, а в свою истинную форму — чёрного дракона тени и кислоты. Но без боли, без натуги. Это было похоже на глубокий выдох после долгой задержки дыхания. Она расправила крылья, вбирая в себя слабый северный свет, и издала тихий, вибрирующий звук — не рык, а стон освобождения.