Собирая осколки тьмы: Диссонанс

Глава 3. Уроки истории и предложение.

Тишина после разрыва была особого свойства. Она не была пустой — она была насыщенной, как почва после долгого отдыха, готовая дать ростки чему-то новому. Террон проводил дни в полётах и в долгих, молчаливых внутренних беседах. Драконы внутри него, освобождённые от необходимости защищать его от родового давления, теперь обращались к более глубоким, вечным темам.

Они говорили с ним о времени. Не о годах и веках, а о великих дыханиях вселенной — эпохах, когда иные цивилизации достигали зенита и, не сумев найти равновесия с собой, исчезали в небытии, оставив после лишь эхо в памяти стихий.

— Были строители кристаллических городов, — рассказывал Белый дракон, и в его ледяном голосе звучала печаль рассеянного света. — Они верили, что совершенная форма породит совершенный дух. Они вычислили идеальные углы, гармоничные частоты, создали дворцы, от которых захватывало дух. Но в погоне за безупречной формой они выхолостили содержание. Их души, закованные в математическую элегантность, перестали рождать новое. Они замерли, буквально окаменели в своих идеальных чертежах, превратившись в красивые, пустые статуи. Их города стоят до сих пор в глубине пустынь — молчаливые музеи самим себе.

Террон слушал, пролетая над лесами, и ему виделись эти призрачные башни из хрусталя, сияющие под чужим солнцем. В его сознании всплывали холодные чертежи кабинета Альберика, безупречные и безжизненные. Сходство вызывало не мысль, а глухое, физиологическое отторжение.

— А ещё были дети вулканов, — вступал Чёрный дракон, и его шипящий голос смешивался со свистом ветра. — Народ пламени и мгновенной страсти. Они не строили ничего вечного — лишь гигантские кострища для своих пиров и сожжений. Они жили одним днём, одним порывом, презирая завтра. Их сила была ослепительна и ужасна. И они сгорели. Не от врага. От собственной неукротимой ярости, которая в конце концов обратилась внутрь. Они пожрали сами себя в огне гражданской междоусобицы, длившейся одно-единственное, бесконечное столетие. От них остался лишь пепел, да тёплые камни в долинах, где теперь никто не живёт.

И в этом повествовании Террон слышал эхо грубого голоса деда Кельвана, видел ярость, готовую спалить мир, лишь бы не согнуться. Цикл. Вечное, глупое повторение.

Но самый пронзительный рассказ был о фениксах.

— Это были гордейшие из гордых, — говорил Белый, и в его тоне звучало не осуждение, а безмерное уважение к трагедии. — Их суть была огнём возрождения. Они могли восстать из пепла любого поражения, любой раны. Это стало их догмой. Они возвели свою способность в абсолют, в единственную истину.

— И когда пришла беда, которую нельзя было пережить, просто воскреснув, — продолжал Чёрный, и его голос звучал приглушённо, как тлеющие угли, — они столкнулись с выбором. Изменить свою природу, принять помощь, смириться… или остаться верными себе. Они выбрали верность. Они сошлись всем родом и возжгли величайший костёр, в котором сгорели все до единого, чтобы не допустить «осквернения» своей чистой сути чуждыми силами. Не враг их уничтожил. Они самостоятельно совершили акт абсолютного, ужасающего самоуничтожения во имя чистоты идеи о самих себе. Гордыня была их силой и их саваном.

— Упрямство, — подытожил Белый, — бывает разным. Одно — упрямство потока, который точит камень. Другое — упрямство скалы, которая предпочитает расколоться, чем позволить воде изменить свою форму.

Террон молчал, впитывая эти истории. В них не было морали, только факты. Но факты эти ложились в душу тяжёлым, неоспоримым грузом. Мир не просто ходил по кругу. Он был заражён этой идеей чистоты, этой готовностью к самоуничтожению во имя призрака. И он, носитель двух сущностей, сам был живым отрицанием этой идеи. От этой мысли внутри него зародилось нечто новое — не тревога, а острое, жгучее любопытство. А что, если есть другие? Не упрямцы, не фанатики, а те, кто ищет иной путь?

Именно в такой момент размышлений, когда он стоял на уступе одной из возвышенностей, внизу, на ещё не просохшей от утренней росы дороге, послышался чёткий, неспешный стук копыт и скрип колёс. Не рысь гонца, не грохот военного экипажа. Это был звук целенаправленного, неторопливого вторжения в его уединение. Террон не обернулся. Он знал, кто может позволить себе приехать так. Только один человек.

Дома, в небольшой гостиной, они уселись. Аррен и Киара удалились, дав им пространство, но Террон знал — мать слушает кожей, а отец анализирует каждый оттенок интонации из кабинета. Исфрид, в тёмном дорожном плаще, казался усталым чиновником, но его глаза, глаза учёного-некроманта, горели тем же неугасимым любопытством, что и прежде. Он так и не женился, ему позволяло время, да и ситуация в стране не становилась легче после войны с Разломами.

— Я слышал, ты устроил в обоих домах небольшой апокалипсис, — начал Исфрид, и в уголке его глаза дрогнула не улыбка, а её тень, знак странной, уставшей от всего забавы. — Альберик Соларис в ярости, которую даже не пытается скрыть за расчётами. Кельван Тенебрин… — Исфрид махнул рукой, словно отгоняя навязчивое насекомое. — Кельван Тенебрин в своём репертуаре. Он называет это «проявлением истинной, неукротимой сути», но в его голосе я слышу яд. Он боится, что не сможет этой сутью управлять.

Террон молча слушал, откинувшись в кресле. Рубиновые глаза были непроницаемы.

— «Лига Старой Крови», — Исфрид произнёс это название без эмоций, как диагноз, — получила от твоего демарша новый импульс. Их риторика теперь проста: смотрите, даже плод великого эксперимента Императора отворачивается от новых порядков, ищет чистоты! Хотя, — он посмотрел на Террона пристально, — ты ведь не ищешь чистоты. Ты её отрицаешь в принципе. Что, согласись, ещё страшнее.