Собирая осколки тьмы: Диссонанс

Глава 27. Цена и резонанс.

Рассвет не наступил – серая взвесь медленно осела на шпили, как пыль в непроветриваемом архиве. В кабинете Исфрида пахло свежими чернилами — запах неоконченных расчётов.

Боргин стоял перед императорским столом, пальцы чуть подрагивали на срезе пергамента. Его отчёт был не итоговым, а промежуточным, полным осторожных «предположительно» и «с высокой долей вероятности». Но ядро его было твёрдым, как гранит.

— «Монумент-Откровение» остаётся стабильным, Ваше Величество, — докладывал гном, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Энергетическая подпитка осуществляется за счёт фонового «пения Сфер», преобразованного, как я полагаю, самой кристаллизованной структурой памяти. Это самоподдерживающаяся система. Шов как патогенная аномалия — ликвидирован.

Исфрид молча слушал, его пальцы медленно постукивали по полированной столешнице. Ритм был ровным, неспешным, как тиканье дорогих хронометров в глубине дворца.

— Но? — спросил он, когда Боргин замолчал.

— Но… социальный организм отреагировал воспалением, — выдохнул Боргин. — Монумент является мощным эмпатическим катализатором. Информация, которую он транслирует, не просто узнаётся. Она проживается свидетелями. Это вызвало раскол в местном сообществе. Я зафиксировал спонтанные, локальные вспышки искажения реальности в местах наибольшего эмоционального отторжения правды. Я назвал их «ссадинами». Это не новые Швы, но… симптом. Симптом того, что ткань коллективного забвения, будучи прорванной, не затягивается, а отвечает нарывом.

— «Ссадины», — безразлично повторил Исфрид, как будто проверяя вкус слова. — Контролируемы? Предсказуемы?

— Пока недостаточно данных, Ваше Величество. Они малы, нестабильны, но… их появление коррелирует с агрессивным отрицанием информации Монумента.

— Значит, проблема не в методе, а в воспринимающей среде, — заключил Исфрид. Он отодвинул отчёт и развернул перед собой большую карту, испещрённую красными крестиками. — Метод работает. Аномалия устранена. Следовательно, его можно применять дальше. — Его палец лег на новую точку к востоку от столицы. — Сектор «Омега-Девять». Холмы Плача. Тайная канцелярия отмечает хронический социальный и экономический упадок, волну самоубийств. Местный фольклор упоминает «Ночь Кровавых Колоколов». Время — заключительная фаза войны рас.

Боргин кивнул, проглотив комок в горле.

— Войны, которую прекратил император Гелерон, ваш отец.

— Которую прекратил Гелерон Тенемар, — поправил Исфрид, и в его голосе прозвучала тончайшая стальная струна. — Да. Официальные архивы говорят о стычке с остатками армии Тёмных Магов. «Зачистка анклава». Местные же легенды шепчут о «резне». Упоминают, что погибли в основном женщины и дети. Мужчин не было. Ни среди нападавших, ни среди защитников. — Он поднял глаза на Боргина. — Это нестыковка. Нестыковка такого масштаба редко бывает случайной. Разберитесь. Если это Шов — стабилизируйте его по отработанному протоколу. Первый успех доказал, что это возможно. Теперь требуется скорость и эффективность.

Холмы Плача оказались невысокими, сглаженными ветрами и временем, поросшими жухлой, серо-зелёной полынью. Воздух здесь был неподвижным и густым, словно сироп. И боль… боль не была точкой. Она была атмосферой.

Сэра стояла на склоне самого большого холма, и её тело реагировало раньше сознания. Мурашки бежали по спине не от холода — день был прохладным, но не морозным. В ушах стоял не звон, а глубокая, давящая тишина, в которой тонул даже шелест травы под её ногами. Она чувствовала вкус на языке — медный, как кровь, и горький, как пепел. Но самое страшное было не это.

Самое страшное — это чувство. Всеобъемлющее, детское, животное чувство преданности. Не предательства — именно преданности. Безусловной, слепой веры, которая в один миг наткнулась на ледяную, безразличную стену. И разбилась.

Она обошла все три холма, и с каждым шагом страх нарастал. Это не была личная трусость. Это был инстинкт. Инстинкт существа, стоящего на краю пропасти, заполненной не тьмой, а чужим, невыносимым страданием. Шов здесь был огромным, размытым, как грязное пятно на небе, но источник боли, казалось, исходил из самой земли. Из каждого камня, каждой травинки.

Когда она вернулась в походную палатку, разбитую в ложбине между холмами, её руки дрожали. Террон сидел за складным столом, заваленным архивными выписками и картами. Боргин копошился с приборами, нацеленными на невидимую аномалию, но его аппараты, как всегда, молчали.

— Ну? — спросил Террон, отрываясь от бумаг. Он сразу увидел её лицо — не бледное, а серое, как пепел.

— Здесь не было битвы, — сказала Сэра, и её голос звучал чужим, приглушённым, будто она говорила сквозь вату. — Здесь было… что-то другое. Я чувствую не воинов. Я чувствую… матерей. Детей. Много детей. И страх… не боевой. Не яростный. Замирающий. Как у зверька, который понимает, что убежать некуда.

Террон отложил перо.

— Архивы военной комендатуры времён Гелерона говорят только о «зачистке анклава тёмных культистов». «Оказано сопротивление. Угроза нейтрализована». Ни имён, ни подробностей, ни пола. Сухие, казённые строки. Как приказ о списании испорченного имущества.

— Потому что они и есть испорченное имущество в этих отчётах, — тихо сказала Сэра, опускаясь на край походной койки. Она обхватила себя руками, будто ей было холодно. — Мужчин… мужской энергии почти нет. Только женская. И детская. И ещё… что-то тёмное. Липкое. Магия. Но не агрессивная. Отчаянно-защищающая. И проигравшая.