Собирая осколки тьмы: Диссонанс

Глава 29. Симптоматическое лечение.

Сегодня в воздухе Императорского кабинета висела иная напряжённость — не ожидания прорыва, а патовой ситуации. Террон стоял перед столом Исфрида, и в его позе не было привычной вышколенной выправки. Была усталая, но непреклонная твердость.

— Мы не поедем на объект «Йота-Пять», — сказал он ровно, без вызова, как констатировал погоду. — Это шов в дворянском квартале. Место дуэли двух баронов из-за наследства столетней давности. Боль локальная, обида частная. Мы займёмся деревней Утёс в двухстах километрах к северу. Там падёж скота, три самоубийства за месяц и река, меняющая русло каждую весну. Фольклор говорит о «плаче в земле».

Исфрид медленно поднял глаза от карты. Его взгляд был подобен хирургическому скальпелю.

— Вы мне ставите условия, капитан?

— Я сообщаю о приоритетах, — поправил Террон. — Метод работает, но ресурс ограничен. Сэра не может погружаться в каждый шов подряд. Каждое погружение оставляет на ней следы и выжигает что-то в нас обоих. Мы будем выбирать точки, где боль наиболее остра и наиболее разрушительна для живых. Где наша работа принесёт максимальную практическую пользу, а не просто удовлетворит любопытство архивариусов или утихомирит призраков в особняках.

Он сделал паузу, дав Исфриду оценить дерзость. Император не взорвался. Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— Вы понимаете, что ваша уникальность — это и ваша сила, и ваша слабость? Что без вас эта работа остановится?

— Именно поэтому вы примете наши условия, — тихо сказал Террон. — Потому что вы прагматик. Вы видите статистику. После «мельницы» и «холмов»: снижение заболеваемости, стабилизация магического фона. Вы получили инструмент, который лечит. Но инструмент изнашивается. И я не позволю ему сломаться на пустяках.

Молчание затянулось. Потом Исфрид кивнул — один раз, резко.

— Деревня Утёс. Отчёт через неделю. Ваша автономия будет стоить мне ресурсов. Не переоценивайте её. Будут недовольные.

— Пусть будут недовольны те, кто никогда не чувствовал, как чужая смерть прорастает под их кожей, — ответил Террон и, не дожидаясь разрешения, развернулся и вышел.

Работа пошла по новому ритму. Они больше не метались по указке сводок Тайной канцелярии. Они изучали карты, слушали доклады Боргина о социальных и магических аномалиях, выбирали точки сами. Небольшие швы. Деревенские кладбища, где хоронили умерших от странных лихорадок. Заброшенные фермы, где земля перестала родить после давней кровавой ссоры. Места тихих, личных трагедий, которые, кристаллизуясь, отравляли жизнь целым поселениям.

Сэра погружалась в них с тем же ужасом, но масштаб боли был иным — не вселенским, а человеческим. Смерть ребёнка от недосмотра. Предательство между братьями. Самоубийство от безысходности. Она плакала чёрными слезами, её тело покрывалось новыми, тонкими узорами, но она возвращалась быстрее. Монументы, возникавшие на месте этих швов, были не грандиозными стелами, а скромными — каменной плитой с именем, деревом с резной надписью, родником, вода которого несла в себе тихую, очищенную память.

Но каждый закрытый шов словно порождал ответную реакцию в социальной ткани. Боргин фиксировал «ссадины» уже не как единичные случаи. В деревне Утёс, после того как Сэра обнажила правду о старом убийстве из-за колодца, половина жителей впала в странную апатию, а другая половина устроила погром в доме потомка убийцы. В другом месте, после явления правды о поджоге, у трёх человек, яростно отрицавших вину своего предка, появились незаживающие язвы на руках — точь-в-точь как от ожогов.

— Это не исцеление! — в ужасе докладывал Боргин, показывая графики. — Это перераспределение боли! Шов как концентрация исчезает, но его содержание… оно рассыпается по сообществу! Одни принимают правду и выздоравливают на макромасштабе — улучшается урожай, уходят болезни. Другие, те, кто отождествляет себя с виновными или просто не готов принять правду, заболевают психосоматически! Мы лечим тело мира, вызывая лихорадку в его иммунной системе!

Террон слушал его, глядя на спящую после очередного погружения Сэру. Её лицо в свете лампы было бледным, на шее, у самого края ворота рубашки, виднелся новый, похожий на трещину узор.

— Мы занимаемся симптоматическим лечением, — тихо сказал он. — Как врач, который сбивает температуру, не зная причины болезни. Швы — симптомы. «Ссадины» — побочные эффекты нашего лечения. А болезнь… болезнь где-то глубже.

Тем временем в обществе зрела иная буря. Сперва это были заметки в полуподпольных листках, близких к Лиге: «Сенситивы-мутанты творят самосуд на местах!», «Императорские фавориты переписывают историю деревень!». Потом слухи пошли вширь, обрастая подробностями: «Чёрный феникс питается болью! Она растёт сильнее с каждым разломом!», «Осколочный дракон утратил человечность, он машина, перемалывающая память!».

Рэндел не появлялся на публике. Он работал в тени, через своих многочисленных агентов-нелюдей, через недовольных аристократов, через фанатиков из Лиги. Он понял: бить в лоб — бесполезно. Их охраняли слишком хорошо после обвала. Но можно бить по-иному — по их репутации, по общественному мнению. Он не называл имён в своих анонимных памфлетах. Он рисовал образы: Тьма, что кормится расколами. Холодный разум, что презирает людские слабости. И задавал вопрос: «Кому выгодно раскачивать устои наших общин? Кому нужно, чтобы старинные обиды всплывали наружу и делили семьи?»