Соболезную, Вы Живы!

Глава 1. Клиент номер шестьсот сорок три

За шесть лет работы я похоронила шестьсот сорок два человека.

Не пугайтесь. Я не маньячка и не очень неудачливый хирург — я пишу некрологи в газете «Городской вестник». И все мои шестьсот сорок два клиента обладали качеством, которое я особенно ценю в людях: они были мертвы.

Клиент номер шестьсот сорок три стоял посреди редакции живой до неприличия и, судя по лицу, собирался сравнять счёт.

— Кто из вас, — спросил он голосом, которым объявляют войну, — Софья Лаврова?

Стало тихо. Даже принтер, который с две тысячи девятнадцатого года зажёвывал бумагу с криком раненой чайки, — и тот замолчал. Гоша, мой сосед по столу — кроссворды, гороскопы и рубрика «Их нравы», — молча указал на меня обеими руками сразу, жестом стюардессы, показывающей аварийный выход.

Предатель. Я ему вчера слово из шести букв подсказала.

— Это я. Чем могу…

Вместо ответа он положил передо мной свежий номер, развёрнутый на седьмой странице. Со страницы смотрела его собственная фотография. В траурной рамке.

Мужчина рамке категорически не соответствовал. Рамка была тихая и скорбная. Мужчина — метр девяносто плохого настроения в кашемировом пальто.

— Северин, — представился он. — Лев Андреевич. Тридцать четыре года. Владелец «Цветочной империи Северин». С сегодняшнего утра — покойный.

— Соболезную, — сказала я на автомате.

Профессиональная деформация — страшная штука.

Он посмотрел на меня так, что фикус у секретарши Аллочки уронил лист.

— В семь утра мне позвонила бабушка. Она узнала о смерти единственного внука из вашей газеты. За завтраком. Знаете, что сделала эта железная женщина? Перекрестилась и позвонила нотариусу.

— Это… практично.

— В восемь тридцать банк заблокировал мои счета. Все. Формулировка: «в связи со смертью клиента». В девять пятнадцать мой заместитель заказал траурный венок с лентой «Спи спокойно, лучший из шефов». В моём же магазине. По корпоративной скидке, Софья… как вас там.

— Николаевна.

— В десять позвонили из мэрии. Хотят назвать в мою честь клумбу.

— Клумбу? — не удержалась я.

— Круглую, — процедил он. — На въезде в город.

За моей спиной Гоша издал звук человека, который героически подавился смехом и решил умереть молча. Хоть кто-то в этой редакции понимал уместность смерти.

Северин развернул газету и начал читать вслух — так, наверное, зачитывают приговоры:

— «Его сердце было садом, открытым для каждого». Это про меня. У меня три иска к поставщикам и чёрный список из сорока фамилий. «Он ушёл тихо, как уходит лето, оставив после себя цветы». Я, по-вашему, похож на человека, который уходит тихо?

Я посмотрела на поваленную у входа вешалку, на Аллочку, забаррикадировавшуюся фикусом, на притихший принтер.

— Уже нет.

Тут надо объясниться.

Накануне, в девяносто один год, умер Лев Борисович Северин — заслуженный озеленитель, легенда города, человек, посадивший половину наших лип. Некролог заказали из ботанического сада, фотографию прислать забыли, номер сдавался в час ночи. Верстальщик Валера полез в архив, вбил фамилию — и архив услужливо выдал портрет другого Льва Северина. Молодого, хмурого, очень фотогеничного. Из бизнес-интервью двухлетней давности.

А текст подошёл идеально. «Всю жизнь он дарил этому городу цветы» — попробуйте докажите, что это не про владельца двенадцати цветочных магазинов.

Всё это я изложила вслух. На словах «накануне умер Лев Борисович» мой посетитель вдруг замолчал — на секунду, не больше. Я решила, что он набирает воздух для новой атаки. Как выяснилось сильно позже, я ошиблась. Впрочем, в тот день я вообще много ошибалась.

— Некролог, между прочим, получился прекрасный, — зачем-то добавила я. — Возможно, лучший в моей карьере. Не хватило одной детали. Правильного покойника.

— У меня через месяц сделка, от которой зависит всё, что я строил пятнадцать лет. Партнёры утром получили рассылку «Скорбим». Один прислал венок. Второй — предложение выкупить долю. У вдовы. Которой у меня нет!

— Могу написать, что вдова безутешна и долю не продаёт.

Зря я это сказала. Есть у меня свойство: в минуты смертельной опасности я шучу. На похоронах свойство ценное. На собственных, как выяснилось, не очень.

— Завтра, — сказал он, наклонившись над моим столом, — на первой полосе выйдет опровержение. Крупно. С извинениями.

— Опровержение выйдет по закону, — раздалось от дверей.

В редакцию вплыла Регина Марковна, наш главный редактор: сорок лет стажа, каре цвета «баклажан» и взгляд, от которого признавались даже те, кого ни в чём не подозревали. Она посмотрела на Северина, на газету, снова на Северина — и в её глазах зажглось то, что я видела лишь дважды: в день выборов мэра и в день, когда в фонтане у филармонии нашли крокодила.

Регина Марковна почуяла тираж.

— Завтра, — повторила она с удовольствием. — Восьмым кеглем. На двенадцатой полосе. Между рекламой ритуальных услуг и прогнозом клёва. Так положено по закону о СМИ, молодой человек.

— Тогда встретимся в суде.

— Сколько угодно. Суды идут года полтора. А интернет, — она сделала паузу гурмана, — интернет вечен.

Дверь распахнулась, и влетела Лиза, наша эсэмэмщица: двадцать два года, розовые наушники, полное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Регина Марковна, мы в топе! Нас репостнуло «Подслушано»! Восемьдесят тысяч просмотров, все рыдают! «Самый красивый некролог на свете», «плачу в маршрутке», «где купить цветы этого святого человека»!.. Ой. — Лиза заметила Северина. — Ой-ой. Вы же…

— Святой человек, — мрачно подтвердил он.

И тут у него зазвонил телефон. В наступившей тишине вся редакция услышала ликующий вопль его директора по маркетингу:

— Лёва! Только не вздумай оживать до пятницы! У нас плюс триста процентов на пионы!

Северин очень медленно убрал телефон. Посмотрел на Лизу. На Регину Марковну. На меня — дольше всех.

— Встретимся в суде, — повторил он и вышел, хлопнув дверью так, что у Гоши в кроссворде сам собой разгадался ответ из четырёх букв: «крах».