Собственность мажора

Глава 42

— Вот, — указывает на меня медсестра. — Полюбуйтесь.

Мой хирург, седой мужик в очках, любуется. Поправив их, подходит к кровати и спрашивает:

— Как самочувствие, молодой человек?

— Отличное, — вяло вру в ответ. — Можно мне уже домой поехать?

Голос ломкий, как солома, и башка только пять минут назад перестала раскалываться.

Хочу, чтобы все от меня отстали.

От этих запахов и постоянного вторжения в мое личное пространство посторонних людей просто корежит. Ночью спасло то, что я был в несознанке, а теперь… все неимоверно бесит. Контроль моих действий, вопросы типа “как самочувствие”, перевязка вокруг ребер, долбаные капельницы, долбаная слабость в руках и ногах и эта палата с долбаным белым потолком и постельным бельем в мелкий цветочек.

Я же не подыхаю. На фиг мне тут оставаться?

— Хе-хе, — посмеивается врач, посмотрев на меня, как на слабоумного. — К сожалению нет, Никита Игоревич. Мы же не хотим, чтобы трещина в ребре стала полноценным переломом, да?

— Я должен отвечать? — спрашиваю, глядя на него с каменной рожей.

Он вздыхает и прожевывает, как маленькому:

— Переломы ребер чреваты повреждением внутренних органов, нужен максимальный покой, пока мы не удостоверимся в том, что вашим внутренним органам ничего не угрожает.

— Я это понял. Могу дома соблюдать полный покой, не проблема, — смотрю на него не моргая, но он, сука, непробиваемый!

— Домой всегда успеете. А вот поесть надо, — кивает на раскладной больничный столик, перед моим носом.

Я не знаю почему, но у меня нет аппетита. И то, что передо мной стоит тарелка овсянки и, мать его, стакан килеся не при чем. Я не хочу есть в принципе, а не потому что не хочу есть это бесцветное дерьмо.

— Уберите, — смотрю в потолок.

— У вас пониженный сахар. И капельницу все же придется поставить.

— Нет, — отрезаю. — Обойдусь.

— Вы что же, уколов боитесь? — поддевает он.

— Не боюсь, — буркаю. — Но я как-нибудь выкарабкаюсь без вашей глюкозы.

— Тут у нас более сложный комплекс препаратов. Поможем вашему организму мобилизоваться и активно регенерировать.

— Обойдусь, — повторяю, закрывая глаза.

На фиг мне эта капельница. Мне двадцать два. Я не сомневаюсь в том, что мой организм и сам справится, без двухчасового лежания под сраной капельницей.

— Уберите, — повторяю, прося убрать от меня подальше еду.

Можно попытаться заснуть, но это трудно сделать, когда тебе с самого утра выносят мозг.

— Что же с вами делать, молодой человек? — печально спрашивает доктор.

— Домой отпустите, — предлагаю свой вариант.

— Упрямый какой, — цокает он языком. — Валентина, забери еду.

Алиллуйя.

Даже не видя, знаю, что медсестра пыхтит. Она меня ненавидит. С семи утра пытается мне капельницу поставить, а уже почти одиннадцать. Что мне здесь делать целые сутки?

Отец с утра заезжал, ноутбук привез.

Я бы удушился, если бы ко мне поток визитеров выстроился. Мое нахождение здесь я попросил не афишировать, хотя отец меня пытался прогнуть и узнать, кому я этим обязан. Нет. С тем, кому обязан, я разберусь сам. Решу как, когда мозги перестанут быть, как этот кисель в стакане.

Открыв глаза, угрюмо смотрю в окно.

Я здесь пятнадцать часов, и предпочел бы дома лечиться.

Медсестра тащит поднос с едой к двери, а когда открывает, слышу тихое;

— Ой… извините…

Тело встряхивает.

Если для его мобилизации нужна капельница, то вот сейчас оно моментально мобилизовалось само.

Дернувшись, хочу сесть, но все что выходит — жалкая попытка принять вертикальное положение.

— Ммм, задница… — хриплю от боли, падая назад на подушку.

Врач удивленно смотрит на дверь, чтобы понять, от чего меня так подкинуло.

Щеки горят, как у девки. От стыда за то, что так позорно спалился, но там в дверях, теребя в руках бумажный пакет и осматриваясь огромными голубыми глазищами, стоит Алёна.

Воздух галлонами вырывается из моего носа, пока осматриваю ее всю. Белый свитер, красные джинсы, взволнованное бледное лицо.

Я никогда не чувствовал себя побитой собакой. И физика здесь не при чем. Я чувствую себя загнанным под скамейку псом, так боюсь, что она меня… не простит.

Смотрю на неё, не моргая, и в своей ватной башке прошу только об одном — чтобы не уходила.

Ее распахнутые глаза мечутся по палате и оседают на мне. Осматривают мой перевязанный торс, мое истоптанное лицо. Сброшенное на пол одеяло, мои ноги в спортивных штанах.

«Только не уходи», — обращаюсь к ней в своей голове, но даже мысленно мой голос звучит жалко. — «Не уходи от меня».