Сойдёмся!

Глава 1. Плен

Они выезжали рядом.

Не как спутники. Не как союзники. И уж тем более не как двое, которым позволено было бы забыть, кто из них держит повод, а кто идёт на нём.

Старшая рода Чёрной Вдовы ехала слева, чуть впереди, как и подобало той, кто вёл этот маленький отряд и чьей собственностью — временной или нет — теперь считался светлый эльф. Он держался рядом спокойно, с той почти неприличной лёгкостью, которая у него, кажется, не исчезала даже тогда, когда на руках были не видимые кандалы, а чужое право в любой момент решить его судьбу.

Пленник.

Это слово подходило к нему плохо.

Слишком уж прямо сидел в седле. Слишком свободно держал спину. Слишком насмешливо щурился на дневной свет, будто не под конвоем ехал вглубь чужой власти, а просто сопровождал капризную высокородную даму в не слишком приятной поездке.

И всё же пленником он был.

Его оружие давно забрали, и светлый эльф отлично осознавал, что никогда его больше не увидит. Люди Чёрной Вдовы держались достаточно близко, чтобы напомнить об этом в любой момент. А самое главное — она сама ещё в первый день после отъезда от поместья сказала ему с той холодной ясностью, которая не оставляет места ни для ошибки, ни для надежды на недопонимание:

— Пока ты со мной, ты жив только потому, что я так решила.

Он тогда склонил голову и ответил почти весело:

— Какая щедрость. Надеюсь, мне позволено будет хотя бы постараться оправдать расходы на моё содержание.

Она не улыбнулась.

Дорога тянулась спокойно. Уже не было спешки, не было того нервного напряжения, с которым они выдвигались из поместья после боя и свадьбы. Главные силы ушли своими маршрутами, роды разошлись, каждая старшая вновь собирала вокруг себя привычный мир. Им же досталась отдельная, тихая дорога — достаточно безопасная, чтобы ехать без суеты, и достаточно долгая, чтобы молчание успевало становиться почти отдельным собеседником.

Он молчать умел плохо.

И, вероятно, именно поэтому делал это так хорошо, когда хотел.

Несколько часов подряд они ехали почти без слов. Ветер шевелил тёмную гриву её ящера, редкие солнечные блики скользили по металлу упряжи, впереди и позади тихо переговаривалась охрана. Светлый эльф держался безропотно, не дёргался, не задавал лишних вопросов, не пытался строить из себя оскорблённую невинность.

Это раздражало.

Будь он трусливее — с ним было бы проще.

Будь наглее — тем более.

Но он держался с тем самым почти оскорбительным достоинством, которое не просит жалости и не даёт повода для немедленной жестокости.

В конце концов она всё-таки сказала:

— Ты сегодня удивительно тих.

Он повернул к ней голову.

— А вы, госпожа, удивительно наблюдательны. Я почти начинаю нервничать.

— Не льсти себе. Ты просто давно не пытался меня раздражать.

— Возможно, я берегу силы. Мне всё ещё предстоит выдержать ваш разговор, а я, как всякий приличный пленник, хотел бы подойти к нему в наилучшей форме.

Она посмотрела на него холодно.

— Ты всё ещё надеешься, что это будет только разговор?

Он усмехнулся краем рта.

— Нет. Но человеку полезно иметь хотя бы одну бесполезную надежду. Иначе жизнь делается совсем уж безвкусной.

Она ничего не ответила.

Но теперь, глядя на него внимательнее, уже слишком ясно видела: его лёгкость не от беспечности. Она сидела на чём-то куда более тёмном. На той форме усталого мужества, которая рождается не у людей, не понимающих опасности, а у тех, кто уже всё понял и всё равно не собирается делать её единственным выражением лица.

Он знал, где находится.

Знал, чьими людьми окружён.

Знал, что если его решат убить, то не обязательно быстро. Скорее наоборот. Слишком многое в нём могло быть полезно прежде, чем станет мёртвым. Бывший шпион... А дроу не славились мягкостью к тем, кто носит в голове чужие тайны.

И всё же в его голосе по-прежнему оставалась лёгкая ехидная мелодичность, будто он заранее решил: раз уж свобода, возможно, кончилась, нельзя отдавать заодно и манеру держаться.

К вечеру сделали короткую остановку у воды. Не лагерь даже — всего лишь передышку: напоить животных, дать людям вытянуть ноги, проверить путь дальше. Она отошла чуть в сторону, к низкому берегу, где тёмная вода отражала уже блекнущее небо. Когда услышала шаги за спиной, не обернулась.

— Я не звала тебя, — сказала она.

— Я знаю, — отозвался он. — Это делает моё общество ещё ценнее.

— Самоуверенно для пленника.

— А что мне остаётся? Смирение мне, боюсь, совсем не идёт.

Теперь она всё-таки повернулась.

Он стоял в нескольких шагах, без оружия, без той обычной громкости, с которой привык заслонять самые острые свои углы. Вечерний свет делал его лицо мягче, чем днём, и от этого он казался не слабее, а опаснее — как вещь, чья настоящая цена видна только без полуденного блеска.

— Ты слишком спокоен, — сказала она.

— Это вас тревожит?

— Это кажется неестественным.

Он чуть пожал плечами.

— Мне уже поздно учиться панике.

Она смотрела на него молча.

И вдруг слишком ясно подумала: он не верит, что выйдет отсюда свободным.

Не в том поверхностном смысле, в каком пленник боится цепей. Глубже. Хуже. Как человек, который уже переступил точку возврата и сам это знает. Светлый эльф пришёл в бой на стороне дроу. Не тайно. Не опосредованно. Открыто. Со своими людьми. Ради одного-единственного тёмного эльфа и его жены. После такого к светлым он уже не вернётся прежним. Если вообще вернётся.

Он, словно угадав ход её мысли, усмехнулся:

— Не смотрите так, госпожа. Я ещё не умер. По крайней мере, насколько мне известно.

— Ты думаешь об этом слишком спокойно.

— О смерти?

Он чуть склонил голову.

— Нет. О том, что до неё, вероятно, сначала будет очень много неприятного.

Это было сказано легко. Почти светски.

Но именно от этого прозвучало особенно жутко.