Сокровища Дикого Поля

Глава № 8 Яблоня в Джунглях. Прививка.

Оторванный от родной земли, загнанный в чужие края  Грицько  оказался один на рынке рабов.

Шумно и страшно. Вокруг люди в дивной одежде, говорят  на таком же, как одежда, языке, подходят, уходят, заглядывают  в зубы, мнут мускулы. Хочется убежать, закрыть уши и закричать: «Мама!»,  и зарыться в ее объятия от опасности.

Грицько так и сделал. Зря. Бесполезно. Ударом кнута по спине попытка к бегству была жестоко пресечена. От боли мальчуган закричал на весь невольнический рынок, чем и привлек внимание толстого мальчика, который тянул отца за руку в сторону,  где, валяясь в пыли, Гриць кричал и ахал.

Если  бы  он  так  кричал  там,  где  родился  и  рос,  его  тут  же  окружили  бы  сверстники,  спрашивая:  «Кто  тебя?»  Помогли  бы  подняться,  позвали  бы  взрослых,  которые  на  руках  отнесли бы бедолагу домой, где успокоив, умыв и перевязав рану,  мать расспросила бы сына, что произошло, и кто виноват. И беда  тому, кто причинил сыну боль, а если виноват сам сын, то он бы  запомнил этот день на всю оставшуюся жизнь.

Напрасно  Гриць  с  детской  наивностью  верил  в  чудо —  что  сейчас прибежит мама, разгонит толпу и успокоит сына. Ожидая  чуда, Грицько ощутил, как  его спины что-то ласково коснулось.  Кто-то родной и близкий гладил кожу вокруг раны, колыбельной  песней  усыплял  боль.  Лежа  на  животе,  Грицько  тихо,  про  себя, улыбнулся и мысленно пролетел птицей над бескрайними  полями, лугами и реками родной земли. Из птицы силой воображения Грицько превратился в волчонка, бегущего за волчицей

по осеннему лесу с глубоким яром, заваленным вековыми дубами. Выбежав из леса попадаешь на огромную поляну, разнотравье которой дурманит и делает счастливым того, кто окажется  здесь летом и со всего маху сиганет щучкой в озеро, разлившееся посреди поляны.

Грицько забыл о боли  и чуть не мурлыкал от счастья, которое было недолгим. Рука, которая его гладила, вдруг резко схватила  за  его  волосы,  как  выяснилось,  для  того,  чтобы  девочку,  которая  гладила  мальчика,  не  смог  оттянуть  работорговец  для  продажи в рабство высокому мужчине.

Оксана,  та  самая,  которая  дразнила  Грицька  ёжиком,  ухватилась за его волосы, как сорвавшийся скалолаз за тонкую ветку,  висящую над обрывом. Вырвав клок его волос, Оксана смотрела,  как Гриць вскочил на ноги, взвыв от резкой боли, и тут же замолчал. Дети посмотрели друг на друга  и с улыбкой помахали  руками,  прощаясь  и  радуясь,  что  последнее,  что  они  запомнят  из детства, — эту трогательную встречу перед расставанием.

Грицько  не  мог  спокойно  смотреть  на  то,  как  здоровенный  дядька тянул Оксану за косы неведомо куда. Мальчуган кинулся  спасать землячку, но ударом кнута был повторно сбит с ног. Не чуя  боли, быстро вскочил на ноги, Грицько вновь побежал за Оксаной и, не осилив и трех метров, был сбит подножкой, поставленной  толстым  мальчиком,  дотянувшим  своего  отца  до  Грицька.  Сбив Грицька с ног, толстяк тут же принялся его избивать. Гриць  от неожиданности просто замер, не сопротивлялся и не злился.  Он просто пытался понять своим детским умом, что происходит.

По  сравнению  с  тем,  что  происходило  сейчас,  можно  считать,  что  ранее  ничего  не  было.  Хотя  Грицька  и  били  кнутом,  не считая того унижения, что он был привязан за шею к столбу,  как собака, и постоянных пинков и подзатыльников от тех, кто  его похитил. Все это было больно и обидно, но это было ничто  по  сравнению  с  мягкими  ударами,  которые  наносил  толстячок  своими пухлыми кулачками.

Когда Грицька всю дорогу тыкали лицом в миску, содержимое которой отдаленно напоминало еду, чтоб он не издох, били  и пинали, ломая и подчиняя его волю. Как это ни странно, с ним  обращались, как с человеком. Боялись, чтобы он не убежал или  не  умер,  ведь  тогда  похитители  будут  в  убытке.  Для  того,  чтобы  быстро  и  выгодно  его  продать,  нужно  чтобы  раб  был  здоров  и  смирен.  Соответственно  и  били  Грицька  так,  чтобы  он  был в страхе перед хозяевами, а не для того, чтобы от ударов он стал бешеным, напал на хозяина и убежал. Одним словом, обращались с Грицьком по-человечески, вернее — как с человеком, учитывая психику, менталитет и прочее, что обычно используют люди, для того, чтобы обмануть или употребить для личной  выгоды ближнего своего.

Хорошо это делать или плохо… Да, конечно, плохо. Но не так отвратительно, как это делал толстяк, избивающий Грицька. Он  дубасил его так, как будто Грицько был его вещью. Даже не животным, а неким сгустком биоматериала, с которым можно сделать все, что заблагорассудиться.

Понимал  ли  это  Грицько  вместе  с  мальчиком  всю  суть человеческих  отношений.  Безусловно,  нет.  И  тот,  и  другой  были из разных стран, воспитывались в разных культурных  традициях,  но,  несмотря  на  эти  и  многие  другие  различия,  они  были  детьми,  они  мыслили  и  понимали  окружающий  мир по-своему — по-детски. Но интуитивно и тот, и другой  понимали  эту  истину.  Каждый  из  них  разумел  добро  и  зло  взрослого  мира  по-своему.  То,  что  для  одного  было  добром,  для другого — злом.

Грицько не раз бывал бит, мальчишки часто дрались, один  наносил удар, другой уворачивался и давал сдачу. Самое главное  в этих драках было то, что соперники опасались и уважали друг  друга. Толстый мальчик, которого звали Ахмед, избивал Грицька,  не боясь его и не уважая. Ахмед даже не допускал, что ему могут  дать сдачу. Эту мысль ему внушили гены, передавшиеся от отца,  богатого купца, род которого погубил не одну безвинную душу,  сколотив  богатство  на  угнетении,  мошенничестве  и  обмане,  зная, что все будет безнаказанно. Аха (так ласково называла своего толстого сыночка мама) лупил Грицька что есть мочи. Гриць, которому от этих ударов было ни капельки не больно, не сопротивлялся, чем и доставлял радость отцу Ахмеда, любовавшемуся  силой своего сына. Все мы люди, все мы ошибаемся. Но когда-то  думали, что земля держится на трех слонах, стоящих на огромной черепахе. Вот и отец Ахмеда вместе со своим сыном не были  исключением. Они тоже заблуждались.