Сокровище Бангалора

Глава первая. Возвращение полковника

Пароход «Малабар», гордость «Peninsular and Oriental Steam Navigation Company», рассекал серые воды Ла-Манша в то октябрьское утро 1881 года, когда полковник Уилфрид Блэквуд впервые за пятнадцать лет увидел очертания английского берега. Он стоял на палубе, опершись обеими руками о поручни, и вглядывался в белесую полосу тумана, из которой медленно проступали меловые скалы Дувра. Ветер трепал его седые волосы, а солёные брызги оседали на обветренном лице, изрезанном морщинами, словно карта военных кампаний. Ему было шестьдесят три года, и он чувствовал каждый из них тяжёлым грузом в костях.

Пятнадцать лет — срок немалый. За эти годы он командовал сипаями в Пенджабе, подавлял восстание в Центральных провинциях, охотился на тигров-людоедов в джунглях Майсура и потерял больше друзей, чем мог сосчитать по пальцам обеих рук. Холера, малярия, клинки фанатиков и яд — всё это было привычным антуражем его службы. Но самая тяжёлая потеря случилась не под палящим индийским солнцем, а здесь, в туманной Англии, куда он отправил свою жену Маргарет десять лет назад.

Она заболела малярией в болотах близ Дакки — той самой лихорадкой, что терзала её тело с методичностью палача. Индийские врачи, при всём их древнем искусстве врачевания, лишь разводили руками. Они могли лечить раны, вправлять кости и готовить снадобья от дюжины тропических хворей, но против малярии оказались бессильны. Полковник, собрав все сбережения, отправил Маргарет в престижный госпиталь Святого Варфоломея в Лондоне, надеясь на чудо европейской медицины.

Чуда не случилось.

Маргарет поправилась настолько, что врачи рискнули выписать её под надзор дочери, но спустя три года лихорадка вернулась, и в этот раз пощады ждать не пришлось. Дочь, Элеонора, писала отцу длинные, полные нежности письма каждые две недели, отправляя их с почтовым пароходом. Она описывала, как мать угасает медленно, словно свеча, и как до последнего дня сохраняет то особое достоинство, которое полковник так любил в ней. Последнее письмо пришло через полгода после похорон — Элеонора не решалась сообщить отцу о смерти матери сразу, боясь, что известие убьёт его.

Теперь он возвращался в Лондон не просто вдовцом, но и отцом, который почти не знает собственного ребёнка. Девочка, которую он помнил десятилетней, с косичками и испуганными глазами, цепляющейся за юбку больной матери на палубе отплывающего корабля, теперь стала взрослой женщиной. Она писала, что собирается выйти замуж за молодого человека по имени Амир Хан — студента-медика из уважаемой индийской семьи. Полковник не знал, что думать об этом союзе. С одной стороны, он провёл в Индии полжизни и научился уважать её народ. С другой — что-то в глубине души противилось мысли о том, что его единственная дочь соединит судьбу с человеком, чьи корни уходят в ту же землю, где он провёл годы, подавляя мятежи.

Пароход дал протяжный гудок, и полковник вздрогнул, вырываясь из задумчивости. Саутгемптон приближался, и вместе с ним приближалась новая жизнь.

На перроне вокзала Ватерлоо, куда он прибыл на следующее утро поездом из Саутгемптона, его встретила она. Полковник сразу узнал Элеонору, хотя прошло столько лет. Высокая, стройная, с гордой осанкой, унаследованной от матери, и теми же прозрачными голубыми глазами, что были у него самого. Она стояла под аркой из красного кирпича, и октябрьский дождь барабанил по её изящному зонтику. На ней было тёмно-синее платье из плотного шёлка, а на груди красовалась небольшая брошь с камеей.

Рядом с ней стоял молодой человек. Он был высок, с бронзовой кожей и умными, полными достоинства глазами. Одет он был безупречно — в тёмный сюртук с иголочки, сшитый явно у хорошего портного. Амир Хан, а это был именно он, держался с той особой уверенностью, которая свойственна людям, знающим себе цену, но не выставляющим это напоказ.

— Отец! — произнесла Элеонора, и голос её дрогнул.

Они обнялись, и полковник внезапно ощутил, как острая боль, точившая его изнутри все эти годы, немного отступила. От дочери пахло лавандой — любимыми духами Маргарет. Это было так неожиданно и так трогательно, что старый солдат едва сдержал слёзы.

— Папа, позволь представить тебе мистера Амира Хана, — сказала Элеонора, отстраняясь и вытирая глаза платочком. — Моего жениха.

Амир шагнул вперёд и поклонился с тем особым изяществом, которое выдавало в нём человека, знакомого с восточным этикетом. Полковник протянул руку, и молодой человек пожал её крепко, но без излишней фамильярности.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр, — произнёс Амир. Голос у него был глубокий и спокойный, с лёгким, едва уловимым акцентом. — Элеонора много рассказывала о вас. Только хорошее, уверяю.

— Взаимно, мистер Хан, — ответил полковник, внимательно разглядывая будущего зятя. — Надеюсь, мы поладим.

Элеонора привезла с собой слугу — пожилого, респектабельного мужчину в котелке, который подхватил саквояж полковника и уложил его в ожидающий экипаж. Это был лёгкий четырёхколёсный бруэм, запряжённый парой гнедых лошадей. На дверце блестел вычурный герб компании «Thrupp & Maberly», известных лондонских каретников с Норт-Одли-стрит.

— Я сняла для нас уютный дом на Гордон-сквер, 27, — сказала Элеонора, когда экипаж тронулся, утопая колёсами в грязной воде мостовых. — Матушка перед смертью очень хотела, чтобы у нас было жильё именно в этом районе. Там тихо, рядом сквер, и наш сосед — известный адвокат, мистер Чарльз Григгс. Очень приятный джентльмен.

Полковник кивнул, почти не слушая. Его взгляд был прикован к шумным, полным жизни улицам. Лондон 1881 года поражал даже человека, повидавшего экзотические чудеса Востока. Газовые фонари, новинка последних десятилетий, горели повсюду, разгоняя утренний туман. По мостовым громыхали омнибусы компании «London General Omnibus Company», запряжённые парами крупных першеронов. Мимо проносились двуколки, кэбы и частные экипажи. Мальчишки-разносчики из лавок «Fortnum & Mason» с корзинами, полными бакалеи, торопились по боковым переулкам. На углу какой-то джентльмен в цилиндре покупал свежий выпуск «The Times» за три пенса у крикливого газетчика, а рядом почтенная дама торговалась с цветочницей, продающей хризантемы с тележки.