Сокровищница потерь

2

В школе весь день сопли жевал – так мне всегда Ирка говорила, когда я не мог нормально думать. Точнее, думал-то я нормально, но не о том, о чем просили учителя. Мама с Иркой так и не вернулись ночевать, и я не мог понять, куда они подевались.  Дурацкий страх налип на глаза, и я смотрел на все через него, как через запотевшие очки.

Сегодня мы что-то мастерили из спичечных коробков, я взял один и спрятал в него кусочки маминого лака. Мне казалось, что она ужасно разозлится, если я их не сохраню. Как будто бы так ей придется всю жизнь ходить с ободранными ногтями.

На перемене, когда Никита с Олегом пытались побить мой рекорд, я на них даже не обращал внимания. Зачем-то все время косился на Димку – холодного, темного, почти неживого, и начинал раз за разом набирать мамин номер. В ответ слышалось только противнейшее: «пи-ли-ли аппарат абонента выключен или…» Дослушивать каждый раз не хотелось, и к третьей перемене у меня уже палец заболел от набираний и сбрасываний.  

И куда они ушли на ночь глядя? Почему завтрак – отвратный пересоленный омлет – готовил папа? Почему он гладил мне рубашку, почему он на меня почти не смотрел, а только всхлипывал? Может быть, у него грипп, и мама с Иркой уехали, чтобы не заразиться? Но почему тогда не взяли меня? Я ведь тоже совсем здоровый.

Последним уроком была физ-ра, и я в первый раз поступил как взрослая Ирка – прогулял. Сил больше не было торчать в школе: невидимая веревка тянула и тянула домой. Чувствовал себя так, как будто заставили делать уроки, а по телеку идет офигенный фильм. Или ребята на улице мяч гоняют. Или папа уехал в лес за грибами. Короче, когда затылком чувствуешь, что все самое важное происходит в эту минуту где-то там, а ты зубришь тупые правила.

На улице пахло мокрыми карандашами и светило солнце. Листья, уже почти все черные и скукоженные, размякли от дождя, и мне стало их очень жалко. Несколько дней назад ими все любовались, а теперь только воротили носы и морщились, словно именно от листьев поднимался вверх темный пар ноября, делая все вокруг холодным и унылым.

Я бегом пустился домой. Ну, по плану же физ-ра, нужно отрабатывать. Сменка телепалась на лямке рюкзака, и кроссовки то и дело бились по бедру, подгоняя и подгоняя вперед. Возле подъезда я резко затормозил и попытался отдышаться. Холодный воздух щекотал горло, и я выкашлял его, чтобы не заболеть. Потом плюхнулся на покрытую капельками скамейку – брюки все равно уже были в грязи, можно их не жалеть – и стал следить за последними листьями, которые словно парашютисты, слетали с березы.

Из-за странных мамы, Ирки и чемодана, я чуть не забыл, что сегодня у нас по плану «день радостных притворяний». Все обычно шло по одному сценарию: мама притворялась, что любит папу, папа делал вид, что ему грустно уезжать, а мы с Иркой просто ели и молча ждали, пока все это кончится. Иногда родители играли довольно правдоподобно, и я начинал улыбаться, как Степка. Конечно, было немного стыдно, но мне очень хотелось настоящей семьи, а не такой, как у нас. Масочной, натянутой. Такой комканной и мятой, как наскоро слепленное папье-маше.

На рассвете папа обычно уезжал на очередную полугодовую вахту, а мама выдыхала с облегчением и весь день пела веселые песенки. Кажется, они уже давно разучились жить вместе, но зачем-то продолжали это делать.

Я как-то дергано вздохнул. Они ведь продолжат это делать, правда? Я еще раз проверил телефон: ни мама, ни Ирка так телефоны и не включили, нет смс-ок. Ирки даже в сети не было со вчерашнего вечера, и именно это меня больше всего пугало. Ирка скорее сдохнет, чем хоть на час выпадет из их чатика с тупыми подружками.

Зубы во всю тарахтели – как у Щелкунчика, хоть мне было и не холодно. Чтобы отвлечься, я стал следить за людьми, пытаясь понять, нет ли среди них переодетой мамы. Нина Степановна, наша соседка слева, прошелестела мимо лавки, ввела код домофона и спросила, иду ли я домой. Я как-то тупо и испуганно помотал головой – она показалась мне чуть ли не маньяком, заманивающим всяких дурачков в свое логово. Стоит такая, улыбается вставной челюстью, глаза не моргают. Подойди, мальчик, подойди, хороший. Я тряхнул головой и кинулся в двери вперед нее, а потом еще влетел в лифт и уехал, не подождав.

Дверки только разъехались, а я уже почувствовал аромат маминых духов: сладкий, резкий, «вульгарный» – как говорила Маргарита Алексеевна.

Меня как будто что-то выпнуло из лифта, и я понесся по ступенькам вниз. Всего один пролет, и все будет хорошо. Мама никуда не делась, дебильная Ирка никуда не делась. Может быть, им просто куда-то нужно было увезти уродский чемодан.  

—  Мам! —  я скинул ботинки – пятка об пятку – и стал глупо вертеть головой. Мамин запах был здесь: вот, такой влажный и вязкий, можно даже рукой потрогать. Но на месте ее полушубка – папина рабочая куртка. И сумка привычно не упала с полочки, даже каблуковые туфли и слоновьи сапоги куда-то делись. Не было и помады у зеркала, шляпки над полочкой. Самой мамы не было.

Не пахло едой и Иркиными красками. Пахло только духами. Так сильно, что у меня защипало в носу и полились слезы. Я растер их по лицу рукавом колючего свитера. Мне было страшно и жарко, но я терпел. Потными ладошками я стал рыться на полке для обуви. Исчезли тряпичные Иркины балетки, ее потертые кеды с нарисованными маркером звездочками, осенние сапоги с вечно грязной подошвой, самые любимые кроссы. Полка стала походить на рот с выбитыми зубами. Дыры, дыры, дыры…