Сокровищница потерь

12

Я обещал помочь папе, но не мог на него не злиться. Он забывал покупать продукты, забывал позвонить в школу и бабушке, заплатить за свет и интернет и много еще чего.

Ирка в сети все еще не появлялась, но я строчил ей сообщение за сообщением. И жаловался, жаловался, жаловался. Может, надеялся, что мама все прочтет, поймет, что мы тут не справляемся, и сразу вернется. Но все сообщения оставались непрочитанными, телефон молчал, а мы с папой продолжали барахтаться в густой пустоте, поселившейся у нас в доме.

Иногда я доставал спичечный коробок с кусочками прощальных маминых ногтей – я спрятал его за «Путешествием Гуливера», туда же, куда и два ласточкиных пера – и просто пялился на него какое-то время. Не знаю, чувствовала ли мама, как она мне нужна? Наверное, нет. Она ведь не злая. Если бы поняла, что мне плохо, сразу бы вернулась.

Но дни куда-то бежали, а ее все не было. Я перестал общаться с Аликом, Олегом и даже Никитой. Я чувствовал, что и они, и все девчонки, смотрят на меня теперь как-то по-другому. Они, наверное, не могли понять, каким же скверным нужно быть сыном, чтобы от него сбежала родная мать.

У нас в классе была куча детей без отцов, и это было как-то совершенно нормально, привычно. Но вот остаться без мамы оказалось совсем другим делом. На меня лепили странные взгляды, как разноцветные стикеры, и мне очень хотелось поговорить хоть с кем-то, кто меня понимает. Разделить эту затхлую безмамость, выдохнуть.

Но Димку я немного побаивался, и даже немного ему завидовал. Когда он остался без мамы, ему устраивали праздники, дарили подарки, мы даже классом ездили к нему домой. А вот уход моей мамы почему-то казался всем не таким. Неужели они думали, что от того, что она жива, мне хоть немного легче, чем ему?

Но один раз я все-таки не выдержал, подсел к Димке и стал очень осторожно его рассматривать. Он жил без мамы уже почти год, а я только два месяца. Мне хотелось с ним поговорить, спросить, как они с папой справляются, но я все не решался.

—  Что? —  Димка поднял глаза от телефона. —  Поиграть не дам, не смотри.

—  Да у меня и свой есть… —  я потер горячие щеки. Ну чего он так? Я ведь о маме хотел, а он сразу игрушки свои…

—  А че пялишься тогда? —  у Димки были очень светлые глаза, я его всегда из-за них боялся. Конечно, не верил во всякие там тупые Иркины истории – она говорила, что Димка тоже умер, а в школу ходит его призрак – но в животе сразу что-то сжималось, когда он ко мне оборачивался.

—  Я с-спросить хотел… —  Я наклонился к Димке низко-низко. —  К-как вы справляетесь без нее?

Димка отшвырнул телефон, и тот, проскользив по парте, бухнулся на пол. Но Димка этого не замечал. Его губы мигом сжались, ноздри стали раздуваться как у дикарей перед боем.

—  Алешин, тебе че надо? —  Алевтинка стала за Димкой и положила ему руки на плечи. —  Отстань от него!

—  Да я спросить хотел! —  взвизгнул я. Теперь весь класс уставился в мою сторону, и я вскочил, чтобы сбежать. —  Он ведь тоже без мамы… —  Попытался оправдаться я. —  Мне спросить только…

—  Он без мамы по-настоящему, дурак!

—  А я что?..

Но ответить мне никто не успел. Димка, всегда маленький, тихий и призрачный, вдруг вскочил на стул и оттуда кинулся на меня. Я помню только, как мы барахтались на полу, в окружении девчачьего визга, как в затылок больно впивалась ножка парты, а перед глазами все мельтешило фейрверковыми пятнами. Но еще я помню, как становилось легче. Как по лицу бежали слезы – и мои, и Димкины, и кровь – тоже наша, общая. Когда нас разнял Петр Андреевич, который спешил в учительскую, мы начали хохотать. Два потертых раненых мальчишки улыбались друг другу окровавленными зубами.