Сокровищница потерь

15

У нас с Димкой был целое расписание для «влюбляний»: мы выбирали себе по девчонке из нашей школы – чаще одноклассниц или из параллели – и ненадолго в них влюблялись. Писали записки, помогали с домашкой, толкали на переменах. Потом понарошку хвастались друг перед другом, пытались понять, у кого лучше получилось. В общем, развлекались, как могли.

Но после очередного похода к Светлане Федоровне, когда мы с Димкой толкались в его ванной и заливали исцарапанные руки перекисью, он вдруг посмотрел на меня очень серьезно и велел вычеркнуть его из расписания.

—  Ты че-е-е-го?! —  я прямо почувствовал, как глаза у меня стали огромными, как у старой пластиковой неваляшки. —  Из-за этой страхолюдины что ли? Из-за Софки?!

Перекись шипела, а Димка хлюпал носом – он опять простудился – и краснел.

—  Как думаешь, ей понравится Азимут? —  тихо спросил он.

Я быстро вытер руки жестким полотенцем и рассерженно кинул его в корзину для белья. Ну вот, знакомы всего две недели, а он уже хочет показать ей Азимута! Неужели и правда влюбился в эту дуру?

Азимутом звали домашнее Димкино чудище – шершавую и колючую игуану. Это был зверь, которого боялись, ненавидели и любили одновременно. Думаю, на свете найдется очень мало ящерок, к которым испытывают такие сильные чувства. Боялись и ненавидели Азимута еще до маминой смерти – все время просили его продать или выкинуть из дома. Но после, дракон-недоделок стал тем, кого ежедневно касались мамины руки, и его за это полюбили намного сильнее, чем он того заслуживал.

Я познакомился с Азимутом всего месяц назад, и по тому, как осторожно Димка его касается, как робко достает из прогретого лампой аквариума, сразу понял, как много этот зверь значит. Тогда мне показалось, что я и сам стал Димке гораздо ближе, раз он мне настолько доверяет. И теперь я прямо разозлился, из-за того, что он собрался тащить малознакомую дурацкую Софку в такое важное, чуть ли не святое место.

Но делать было нечего: Димка уже позвонил противной девчонке, и она согласилась прийти прямо сейчас. Пока Димка ставил чайник на кухне и резал колбасу с перцем для бутербродов, я открыл Софке дверь. Она зашла довольная, запыхавшаяся, как будто бежала. Даже глаза ее показались мне на секунду не такими страшными, но потом она чуть успокоилась, и вновь обдала меня привычным ненавидящим холодом.

—  Обувь ставь на полку. Если хочешь, вон тапочки. Обувай. Кухня – там. А руки помыть – сюда, направо.

Я специально говорил громко и как-то по-хозяйски, чтобы девчонка поняла, что лучший друг Димки здесь – я. А ей тут делать совершенно нечего.

Но она только пожала плечами, помыла руки и сразу спросила, словно только за этим и шла:

—  А где Азимут?

Димка выглянул из кухни, вытирая мокрые ладошки о домашние штаны. Он кивнул Софке и очень церемонно, как будто дворецкий в каком-то особняке, повел нас в дальнюю комнату – родительскую спальню. Мне там всегда становилось не по себе: Димкин папа не убирал маминых вещей, даже недочитанная книга так и осталась лежать на ее тумбочке. А еще повсюду было очень много семейных фотографий, от которых тянуло настоящим, совсем не постановочным теплом и не картонным счастьем.  Может поэтому Димку я всегда жалел гораздо больше, чем себя. Наши два горя были общими, но в то же время совсем не похожими друг на друга. Мне чем-то это напоминало прыжки с трамплина в холодный бассейн.  Мы с папой были чуть-чуть счастливы, а поэтому об воду ударились не так сильно. Но Димка и его отец, кажется, полетели вниз с самой-самой высокой вышки, и потому их буквально размазало, припечатало так, что теперь им было не выплыть.

Азимуту до нас не было никакого дела. Он застыл под лампой, зажмурившись, и казался совсем не живым. Димка краснел, включал и выключал свет, но чудище не хотело шевелиться. Тогда Софка скинула с плеча рюкзачок, который повсюду таскала с собой, полезла в аквариум и взяла Азимута на руки. Об лицо Димки как будто разбили с десяток помидоров – на бледной коже загорелись ярко-красные круги.

—  Это ничего. Он хороший. Я вижу, —  Софка в первый раз за все время, что мы были с ней знакомы, улыбнулась.

Из-под тонких губ тут же показались мелкие кривые зубы, прямо как у пираньи, и я подумал, что лучше бы она вообще никогда не улыбалась. С таким страшным лицом и ящеркой на руках, она походила на мелкого демона как никогда сильно.

Димка выдохнул, усмехнулся одними глазами, и осторожно-осторожно, как маленького котенка, погладил игуану. Я тоже потянулся к Азимуту, и стал елозить пальцами по сухой чешуйчатой коже.  На Софку смотреть мне было неприятно, поэтому я уставился на самую большую и самую красивую фотографию, где праздничный Димкин папа обнимал со спины пышную свадебную Димкину маму.

—  Я тебе не мешаю? —  прищепочный голос отвлек меня от фотографии, и я сразу понял, что девчонка обращается ко мне. С Димкой она всегда говорила куда мягче.  

Меня как током ударило. Оказалось, что я начал гладить Софкину руку вместо Азимута и даже не почувствовал разницы. Вернувшиеся мысли о демонах тут же заставили меня сглотнуть. Софкина кожа казалась совсем неживой. Сухой, шершавой и чуть теплее Азимутовской.