Сокровищница потерь

20

Когда мы делали уроки, я открыл свой стол и долго рылся там в поисках линейки. Только вот вместо линейки из кучи хлама случайно вынырнула расческа со сломанными зубчиками. Димка точно ее увидел, но сразу ничего не сказал.

Вечером мы пошли помогать Степке воевать против льда. За последний год наш друг как-то очень быстро постарел, волосы его поседели, а раскосые глаза затянула еле видимая пелена. Папа сказал, что такие, как Степка умирают гораздо раньше, и теперь мне все время было страшно. Димке об этом я, конечно, не говорил, но он сам понял. Поэтому теперь каждый день мы делали только то, что велел делать Степка: били корочки льда на снегу, ловили и отогревали в ладошках синичек, лепили трехголовых многоруких снеговиков, а иногда еще и дрались с оленями из параллели. Степка, наверное, не осознавал, как сильно держались за него два пацана, до чертиков боящиеся потерь, но точно это чувствовал. Он гладил меня и Димку по макушкам и все время приговаривал: «Хорошие мои, касатики. Хорошие».

Как-то мы все вместе, я, Димка, Софка и Степка, смотрели передачу про касаток по Дискавери. Степке так понравились эти «милые рыбки», как он их сам называл, что он и не заметил остальной части передачи: перекушенных пополам морских котиков, литры крови на белом снегу. В этом и был весь Степка: посреди жестокости, холодов и смерти, он видел только что-то красивое и очень доброе. Мне иногда хотелось посмотреть на мир его глазами. Ну и пусть, что дразнят дурачком. За то ты ходишь счастливый и тебе нисколечко не больно.

Когда мы с Димкой уже брели домой, проводив Степку, он вдруг сказал:

—  Ты, наверное, влюбился в нее намного сильнее, чем я.

Сначала я хотел рассмеяться, сказать, что Димка чего-то выдумал, но, блин. Это ведь был он. Ему я не мог врать. С ним хотелось всегда быть честным.

—  Наверное, да. —  я утер нос. —  Ничего ведь?

—  Да ничего, —  Димкины блеклые глаза улыбались, но губы только вяло подрагивали. —  Мне кажется, ты ей тоже намного больше понравился. Не зря же ты ее так бесишь.

Димка тяжело вздохнул, но я знал, что это совсем не из-за ревности.

—  Эй. Ты тоже когда-нибудь сильно влюбишься. Все будет хорошо.  —  я зачем-то сунул Димке заледеневший желудь, который всю дорогу вертел в руках.

—  Думаешь, получится? —  Димка убрал желудь в карман и благодарно кивнул. —  А мне кажется, что я теперь как Азимут. Понимаешь? Такой же медленный, такой же полуживой. И весь мир – вокруг, а я – в аквариуме.

От Димки повеяло чем-то исчезательным. Он показался мне таким же междумирным, зависшим, как мой папа в первые месяцы после маминого ухода. Но, кажется, я понял, что ему может помочь.