Сокровищница потерь

21

—  Ну, мальчишки, все нормально? —  папа плюхнулся в машину и кинул нам на заднее сидение бутерброды, чипсы и газировку.

Лицо у него было какое-то чересчур радостное и одновременно виноватое. Как ребенок, который съел много сладостей: живот болит, а на душе все равно хорошо. Он быстро посмотрел на меня через зеркало, и покраснел, когда понял, что я понял.

—  Пап, покажешь, где там туалет?

Я кивнул Димке и полез наружу. Папа словно испугался: кривоватый нос дернулся, спокойные глаза стали совиными, удивленными.

—  Ты же говорил, что не хочешь, —  папа рывком застегнул ветровку и повел меня к заправочному киоску.

Он щурился на солнце, чесал щеку, как-то смешно подпрыгивал. В общем, волновался. Когда мы зашли за угол, и нашей машины стало совсем не видно, я остановился.

—  Пап, все хорошо. —  я зачем-то протянул ему руку для мужского рукопожатия. Сейчас я впервые почувствовал себя не только сыном, но и другом.

Папа быстро жамкнул мою руку и отпустил. Нижняя часть лица его улыбалась: широко растянутые губы, складочки вокруг них. А вот брови взлетели вверх, они все спрашивали: «Ты понял?! Ты правда понял?!».

—  Ты вчера ночевал у женщины, а не у дяди Андрея. От тебя пахнет чужими духами.

Вчера вечером папа сказал, что останется у друга - он так делал уже третий раз за пару месяцев. Раньше он просто чуть задерживался после работы и приходил домой нерешительно улыбаясь. Как совсем маленький мальчишка, которому чужая тетка сует леденец: и вроде бы хорошо, и радостно, а не знаешь, можно ли взять. Такими вечерами от папы сильно пахло чем-то терпким, душным, чужим, и он сразу бежал в ванную, пока я ничего не заметил. Но я ведь не дурак.

И сегодня в машине запахло немамиными духами, и папа завернул на заправку, как только это понял. Он сказал, что хочет в туалет, но я-то видел, как он трясет на себе ветровку и майку, пытаясь избавиться от метки новой женщины.

—  С-сынок… —  папа потер лоб, голос его стал тихим и просительным, как часто бывало при разговоре с мамой или Маргаритой Алексеевной.

—  Пап, —  я подошел ближе и взял его за маленькую, но крепкую ладонь. —  Все нормально. Правда. Почти год прошел. Это ведь она нас бросила. Ты тут не причем.

Папа посмотрел мне прямо в глаза, и с облегчением улыбнулся.

—  Только ты не переживай, Женёк. Домой я ее никогда не приведу.

И это, наверное, было самым главным, что мне хотелось услышать. У меня уже была одна мама. Пусть сбежавшая, пусть поломавшая все на свете, но моя. Мне не хотелось другой.

—  Спасибо, пап.

Теперь я улыбнулся легко и открыто, и всего на долю секунды заметил на папином лице огорчение. Может быть, он надеялся, что я позову ее домой? Но я не позову. Пока не позову.