Сокровищница потерь

23

Когда мы с папой потихоньку со всем смирились, время вдруг полетело вперед. Все шло своим чередом. Дядю Толю закодировали, и он наконец-то нашел нормальную работу. С тех пор бабушка перестала седеть и уменьшаться и немножко даже помолодела. Папу повысили до заведующего, и теперь он был почти всем доволен. Пару раз в месяц он не ночевал дома, но больше и не врал про дядю Андрея, а я ни о чем не спрашивал. Их с мамой комната стала подобием музея – туда мы заходили очень редко, и постепенно выселили туда все вещи, хоть немного напоминающие о маме с Иркой. Их шкатулочки, записные книжки, старые косметички, розовые полотенца, ватные диски для лица и даже Иркин велик – мне почему-то совсем не хотелось на нем ездить.

Года через три я совсем перестал проверять телефон или заходить на Иркину страницу. Только порой доставал из-за «Путешествий Гуливера» спичечный коробок, ненадолго прикасался к нему губами, словно передавая привет, а потом убирал на место и долго-долго о нем не вспоминал.

Я ходил с Димкой на кладбище примерно раз в год – чаще он просто не мог и не хотел, хоть и жили мы от него совсем близко. Димка тупо пялился на белый камень и стирал с маминых глаз пыль, снег или капли дождя – мы всегда приходили в разное время года. Мне хотелось верить, что Димкина мама и правда видит, как он меняется, мужает. Как из блеклого долговязого мальчишки вырастает светлоглазый подросток, как на лице его пробиваются первые волосы, как скулы выдаются вперед, а взгляд из холодно-льдистого становится открытым и ясным.

Димка всегда уходил, не оборачиваясь, а я оставался еще ненадолго. Зачем-то рассказывал, как поживает Димка, какую музыку слушает, во что сейчас любит играть, как у него дела в школе, даже про Алевтинку наябедничал. А потом просил дать сил угасающему Димкиному отцу. Он будто улетал куда-то глубже и глубже в пропасть, живущую внутри него, и Димке с каждым днем становилось все сложнее и сложнее до него докричаться.

Поначалу мы таскались втроем: я, Димка и Софка, но потом Димка вдруг начал встречаться с Алевтинкой Сальниковой. К пятнадцати годам она стала чуть получше: брекеты выпрямили ей зубы, она наконец-то отрастила волосы и избавилась от челки, да и сплетничать, как мама, кажется, перестала. Алевтинка стала звать нас всех вместе к себе домой, и, чтобы не обидеть Димку, я соглашался.

Мы шли с Софкой за руку вдоль скверика, когда она вдруг остановилась, чмокнула меня в ямочку на подбородке и крепко обняла.

—  Это как-то с твоей мамой связано, да? —  глухо пробормотала она мне в куртку. —  Я же вижу, что у тебя прямо крышу сносит, когда приходится идти к Альке домой.

—  Наши мамы дружили, — я отлипил Софку от себя и потащил ее за руку дальше. Заметил, что сразу раскисаю, если она начинает меня жалеть. —  Я у Алевтинки дома, наверное, все детство провел. Матери нас усаживали посреди комнаты, вывали на пол кучу игрушек, а сами часами жаловались друг другу на жизнь. Только Алевтинкина мама всегда жаловалась на их помощницу по хозяйству, на то, что на даче все никак второй этаж не достоят, на то, что путевки подорожали, на слишком дорогую билеберду, которую муж ей не хотел покупать, на то, что он ее так любит, что буквально не отпускает от себя.

Софка прыснула и убрала короткую жесткую челку со лба.

—  Проблемы белых леди, короче?

—  Ага, —  я удрученно кивнул, вспоминая, как менялось лицо мамы при этих разговорах. —  А мы потом возвращались домой и начинался мамин… пилеж, —  я кривовато улыбнулся и передразнил мамин голос, —  Вадик, сколько мы будем в этой двушке ютиться, а?! Вадик, ты когда машину купишь? Вадик, ты вообще понимаешь, что я мерзну, мерзну и болею без шубы? Ты хочешь, чтобы я заболела и умерла? Ты этого, Вадик, хочешь?!

—  Папа у тебя хороший, —  поспешно вставила Софка, услышав горечь в моем голосе. —  Спокойный такой, веселый.

—  Так знаешь еще что обидно? —  я и сам не заметил, как начал горячиться. Софкины пальцы стали ускользать из моей потной ладони. —  Мама сажала рядом с собой Ирку. И на папу жаловалась Ирке в первую очередь. Сделала ее своей лучшей подружкой. Второй, после тети Маши, конечно. Я мелким этого, конечно, не понимал, но представь как папе было обидно видеть разочарованный Иркин взгляд? Ума не приложу, почему это они от нас сбежали, а не мы от них…

Софка привалилась ко мне боком, шла, волоча ноги и пытаясь заглянуть в глаза.

—  Же-е-е-ень, —  ласково позвала она. —  Так, может, и к лучшему?

Прежде я никогда не позволял себе сильно злиться на маму, но теперь что-то внутри так и подхлестывало крикнуть куда-то в пустоту: «Ну и пожалуйста! Ну и нахрен вы нам не нужны!»

Но огромный Алевтинкин дом, консьерж на входе, широкий и светлый лифт снова вогнали меня в уныние. Злость ушла, ушло раздражение. Осталась только обида, щупальцами стиснувшая горло.

—  Ребята пришли! —  завопила Алевтинка от двери, быстро обняла меня и полезла целовать Софку в щеку.

Софа так скривилась и дернулась в сторону, что я ей залюбовался. Настроение сразу улучшилось.

Мы уселись на полу в огромной гостиной. На широкой плазме играла какая-то девчачья музыка, со стен, украшенных обоями с золотыми завитушками, на нас смотрели с десяток постановочных портретов в идеальных интерьерах и с идеальными лицами. Мы с Софкой сели поближе к Димке, я коснулся его плеча и наконец-то с облегчением выдохнул.