Сокровищница потерь

24

Я понимал, почему Димку тянет к Алевтинке. Она была такой кипучей, неугомонной, яркой. Порхала вокруг него, заставляла день за днем просыпаться и жить, жить, жить. Даже Димкин отец потихоньку начал приходить в себя, когда девчонка-вихрь вдруг пронеслась по их дому. Пыль, которая казалась въевшейся намертво в тканевые торшеры, куда-то испарилась. На подоконниках вдруг появились разноцветные фиалки, на кухне запахло настоящей едой, мамины вещи как-то незаметно переместились в кладовку, а старый Азимут получил разрешение бродить по всей квартире.

Но как бы я не радовался за Димку и его отца, Алевтинка все равно меня страшно бесила. Софке она тоже понравиться так и не смогла – слишком уж разные темпераменты и интересы – и наша крепкая мужская дружба вдруг развалилась на две парочки.

Теперь, когда Димки не было рядом, я прирастал к Софке со страшной скоростью. Мы не расставались сутками, и совсем друг другу не надоедали. Все мои мысли – о будущем поступлении, работе, семье, путешествиях возвращались к ней. Меня жарило от мысли, что каких-то года три-четыре, и мы поженимся. Будем спать в одной кровати каждую ночь. У наших детей будут Софкины глаза – карие, яркие. Но только бы не ее мочалочные волосы – они были настолько жесткими, что порой царапали мне подбородок.

У нас будет нормальная семья. Настоящая.

Конечно, у Софки полно было странностей. Она повсюду таскала с собой огромную спортивную бутыль с водой и бабушкин крем. А еще подолгу торчала в туалете и никогда не давала заглядывать мне в свой рюкзак. Иногда она ненадолго уезжала, но очень злилась, если я начинал ее о чем-то расспрашивать, и я замолчал. Я был не из тех, кто хочет допытаться до правды ценой отношений. Самое главное я знал – я люблю Софку, а она любит меня. И это уже никаким загонам было  не изменить.

Каждый вечер мы  с ней выбирали какой-нибудь идиотский фильм, и смотрели его в темноте, только ради того, чтобы пообниматься. Пока мне казалось, что я нисколечко не изменился – все те же мышиные волосы, кривой нос и тусклые глаза над пухлыми щеками – Софка превратилась в девушку. Когда она обнимала меня крепко-крепко, я чувствовал ее грудь и задерживал дыхание, чтобы не казаться каким-нибудь там извращенцем.

Ее это только веселило. Она словно специально дышала мне на ухо своим лакоснимательным дыханием, или водила носом по щеке. В животе все завязывалось горящим канатом, крышу сносило просто напрочь, но я почему-то все не решался ее нигде коснуться.

Только один раз, на мой шестнадцатый день рождения,  когда мы напились жутчайшего, до оскомины сладкого ликера, я полез под ее рубашку и дрожащей ладонью коснулся сухого бугристого живота.

Она резко села, вздохнула, как будто собиралась что-то сказать, но потом передумала.

—  Соф, ты чего? —  прошептал я. Голова кружилась, я не мог подняться.

—  Мне нельзя было сегодня пить, —  с отчаяньем всхлипнула она. —  Нельзя, понимаешь?

—  Да ладно, мы же чуть-чуть, —  я погладил ее по спине. —  Все ведь нормально, Соф. Я не буду больше приставать.

— Я рюкзак где-то оставила…, — пролепетала она, дыша как-то очень быстро —  Вызови мне такси. —  Пожалуйста.

Я не стал с ней спорить, потому что давно уже понял, что с перепадами Софкиного настроения можно только смириться. Вызвал такси, проводил ее, дрожащую, до машины. Отпускать ее совсем не хотелось, но она так настаивала, что я сдался. Попросил позвонить, как только будет дома.

Но пьяные, развязные мысли быстро меня укачали. Мне приснилась Софка в мамином свадебном платье. Она улыбалась, и кидала постаревшей Ирке букет.

А под утро меня разбудил звонок Светланы Федоровны. Сквозь слезы она толчками выдавила из себя страшные и совсем непонятные слова. Софка умерла. Софки больше нет.