Сокровищница потерь

25

Пространство, время, чувства и даже сознание смешались в неясном цветном потоке, несущем меня куда-то вперед. И вот я только успеть положить трубку, а вот уже звонил в Димкину дверь.

Он открыл мне, еще опухший со сна, но с дорожками слез на щеках. Не успел я выдавить из себя хоть слово, как Димка выдохнул:

—  Азимут умер, ты представляешь? Я проснулся, а он…

Димка отошел от двери, пропуская меня внутрь. Онемевший, двигающийся с трудом, как проржавевший робот, я пошел в Димкину комнату и сел на пол. Бездыханное тельце с поджатым кольцом хвостом лежало на кровати, окруженное волнами простыни и одеяла. Азимут казался резиновым, ненастоящим. Жалкой игрушкой, недостойной скорби.

Умывшись, Димка вернулся в комнату и, наконец-то, прямо посмотрел на меня. Я пялился повыше стола, на россыпь мелких полароидных фотографий, где рыжей вспышкой мелькала Софкина голова.

—  Жалко Азимута, —  скрипнул я чужим голосом. —  А знаешь еще кто умер? Софка умерла.

—  Че?! —  Димка подпрыгнул со стола, на край которого успел сесть. На лицо я его не смотрел. —  Это кто тебе сказал? Вы же вчера только вместе уходили!

—  М-математичка ночью звонила, —  прошептал я одними губами. Сердце мое сжималось натужно, старательно, настойчиво проталкивая кровь к голове. Но я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание.

Димка достал свой телефон из-под моей задницы – я случайно на него сел – и быстро набрал чей-то номер.

—  Але, Светлана Федоровна, —  выпалил он рассерженно. Таким тоном, будто сейчас убьет меня за тупую шутку. —  Ту Женя…

Тело мое закостенело, врастало намертво в ворс ковра. Из последних сил я перевел взгляд на Димку. Плечи его медленно оседали, лицо оплавлялось, глаза, и без того вечно печальные и пустые, теперь темнели, темнели, темнели... Он выронил телефон.

—  Ты знал, что у нее был диабет? —  Димка бахнулся рядом со мной с высоты своего роста. —  Она ночью впала в кому, а утром уже…

Кривая улыбка поползла по моему лицу, как расходящаяся рана.

—  Рюкзачок. —  простонал я. —  Рюкзачо-о-о-о-ок…

Исколатый живот и плечи. Чехольчик с инсулиновыми шприцами, который я увидел лишь однажды… Софка не была странной. Моя Софка просто болела.

—  Моя Софка просто болела, —  повторил я вслух. —  Болела, Дим. БО-ЛЕ-ЛА! А теперь не болеет, понимаешь?! Теперь…

Я обнял свои колени, замкнул себя в телесный контур, сжимая руки все сильнее и сильнее. «Держи себя в руках!» —  откуда-то из глубины рассерженный мамин голос. —  «Ты ведь уже взрослый мальчик, Женя! Ты ведь уже взрослый». Держать в руках. Если не держать расплывусь, размажусь, исчезну. Спина заболела от напряжения, когтями я царапал и царапал себя, чувствуя, как под ногтями остаются кусочки влажноватой плоти.

Рядом лежал и ревел во весь голос Димка, то сжимаясь, то распрямляясь вновь. Но я не плакал. Раскачивался вперед-назад в размеренном неваляшечном ритме, продолжал себя терзать, толком не понимая, что происходит.

Ослепляющей вспышкой пришла боль. Красная, обжигающая, клеймящая. Свистом в ушах, выворотом кишок, спазмами в пустой, скрипящей груди, она милосердно опустилась на окаменевшего меня, чтобы оживить, позволить резко втянуть в себя воздух и зарыдать.

Я завалился на бок, открыв рот так широко, что стало больно где-то в затылке. Кажется, по Димкиной комнате разлился мой крик, ударил волной по стеклам, и вернулся к нам, накрывая обоих.

Димка подполз ко мне, неловко обнял и воткнул в ухо наушник. Не знаю, не помню, что он включил, но лежали мы так до самой темноты.