Сокровищница потерь

28

Милана оказалась очень красивой: росчерки густых черных бровей, красные тонкие губы, ярко выделяющиеся на бледной коже. Нос длинный, но ровный, только добавляющий лицу строгости и какого-то аристократического благородства. Несмотря на то, что глаза ее были даже чернее маминых, смотрели они куда мягче и доброжелательнее.

Я долго не мог прийти в себя, когда увидел, как эти глаза меняются, когда Милана переводит взгляд на папу. Внутри них что-то искрилось, зажигалось янтарным медовым светом, озаряющим всю комнату.

Папа вдруг расправил плечи, стал носить рубашки, красивые галстуки. На лице его из ниоткуда появились скулы, выросла аккуратная, ухоженная щетина. Даже его движения из мелких и суетливых стали взвешенными, решительными.

Вместе папа и Милана составляли что-то новое, невозможно красивое и сильное. То, чем никогда не была наша семья. Смотреть на это было больно, по-детски обидно и завидно. Хотелось тряхнуть отца, спросить, какого черта он не мог так же полюбить маму, какого черта они вообще заводили детей, если понимали, что у них не выйдет ничего большого, искреннего? Но я понимал, что от него зависела лишь половина покореживших нас отношений. Я ничего не мог от него требовать.

Когда папа позвал меня с собой в Миланину квартиру, я сразу отказался. Не хотелось мешать им своими хмурыми взглядами и вечными вздохами.

В день папиного переезда мы, не сговариваясь, проснулись на рассвете. Впервые за кучу дней было очень солнечно, ясно. Кусок голубого неба врезался в глаза сквозь щель в занавесках.  Папа, напевая, побежал на кухню, готовить нам кофе.

Пока папа готовил завтрак, я потихоньку стал снимать его книги с полки. Боялся, что если он будет собирать их сам, утащит все, что мне когда-то нравились.

—  Женек, это хорошо ведь, да? Своя квартира, представляешь? Если захочешь,  мы тут все поменяем, как тебе понравится. Хочешь? —  взволнованно тараторил папа, намазывая батон нутелой. —  Мы к тебе часто приезжать будем. Чего тут, три квартала. И Димку к себе зови, и девочку, может…

Папа осекся, вздохнул. Дальше мазал хлеб молча, только на мои куски приходилось в три раза больше нутелы, чем на его.

Вдруг заорал дверной звонок. Так непривычно, настойчиво. Мы с папой переглянулись: 8.15. Кого могло принести?

—  Ты же вроде говорил, что Милана не приедет, —  обиженно буркнул я, даже не собираясь вставать. Я так надеялся, что хотя бы весь последний день мы будем вместе…

—  Так и не приедет, —  папа бегло глянул на экран телефона. —  Она бы сначала набрала меня, если бы собиралась заскочить. Ты, может, Димку позвал помогать?

Я покачал головой. Не нравился мне этот звонильщик. По напору чувствовалось, что настойчивый, наглый.

Мы с папой затаились: а вдруг уйдет? Гостей принимать сегодня совсем не хотелось. После пяти минут звуковой пытки я сдался и побрел к двери. Посмотрел в глазок. Туда же заглядывала мадам – по-другому не описать – в длинной шубе и пушистой шапке на голове.

Недоумевая, я открыл. Открыл, и охнул. За мощной высокой женщиной с ядреными зелеными тенями на глазах и розовой помадой, сильно выходящей за контур губ, стояла Лика. Сегодня совершенно не накрашенная, на голове вместо косы – простой хвостик.

—  Ну, здравствуй, зятек, —  с отвращением плюнула мадам, и, оттеснив меня к дверному косяку, зашла в квартиру.

—  Лик? —  открыв рот от удивления, спросил я.

Но моя знакомая, моя-девочка-чтобы-отвлечься, промолчав, скользнула в коридор следом за мадам.

Оставляя на линолеуме и ковре огромные грязные следы от массивных сапог, мадам без спросу прошла в нашу с отцом комнату, по-хозяйски ее осматривая.

—  Однушка, что ли? —  бросила она мне и вернулась в коридор, причмокивая губами. —  Негусто, негусто…

—  Простите, —  папа вышел из кухни, вытирая уголок рта полотенцем. —  Жень, это кто?

—  Ой, вот и отлично! —  мадам звучно хохотнула, потом скинула мне на руки шубу и шапку, но, по-прежнему не разуваясь, прошла в кухню. Она поправила бордовую челку в отражении чайника, стоявшего на холодильнике, потерла указательным пальцем зубы.

—  Смотрю, кофеек допили? Ну, и мне тогда сделайте. Только не крепкий, у меня давление.

—  Да что происходит?! —  очнулся, наконец, папа. —  Вы кто такая?!

— Сватья твоя. Тамара Ильинична, будем знакомы, —  мадам кокетливо протянула папе руку, но, видя его замешательство, зло расхохоталась. —  Что ж, Женечка, папе всего не рассказываешь, да?! Радуйся хотя бы, сученыш, что тебе тоже восемнадцати нет!

—  П-п-ростите? —  спросил-то папа у мадам, но ошалевшими глазами смотрел на меня.

—  Обрюхатил девку мою твой красавец. Садись, сват, будем свадебку обсуждать