Сокровищница потерь

30

Холодный синий свет которую ночь мешал уснуть. Я медленно, словно во сне, повернулся на бок, лицо прикрыл уголком подушки. Отсюда экран Ликиного телефона мне был отлично виден. Она отправляла кому-то поцелуйчики, а потом вдруг подгрузила фотку своего голого зада с треугольником стринг и миленько ее подписала: «Сладких снов. Думай обо мне». В ответ ей пришли – только смайлики, которые как будто упоролись наркотой: глаза их закрыты, с уголков рта стекает слюна.

Я перевел взгляд чуть подальше Ликиных рук, сжимающих телефон, на просто огромный, торчащий выпуклым пупком вверх, живот. Из-за духоты Лика последние дни спала в трусах и футболке, которая постоянно задиралась и заставляла меня каждый раз обмирать от ужаса. Там внутри – человек,  - думал я. У него есть руки, ноги, глаза, даже рот. Там – мой человек. Человек, которого без меня не было бы. Когда тонкая, покрытая розоватыми растяжками кожа вдруг вспучивалась, выпирала в одном месте, я задерживал дыхание. Человек движется. Человеку уже тесно внутри. Порой мне хотелось дотронуться до контура маленькой ножки, просто чтобы почувствовать, что все это реально, что все мы – наша странная, вынужденно спрессованная семья – существуем. Но касаться Лики не хотелось.

Мы жили вместе как малознакомые соседи по общежитию – ели и пили в разное время, изредка сталкивались на кухне локтями, каждую ночь, вздыхая, ложись по краям кровати, как можно дальше друг от друга. Последний неловкий, натянутый поцелуй случился на нашей дурацкой свадьбе, напоминающей утренник в детском саду: мы с Ликой все время забывали, что должны сделать, что сказать, куда встать. И родители, широко улыбаясь и подбадривая, подталкивали нас друг к другу, разворачивали лицом к фотографу, совали в руки кольца. А потом, когда нас привезли домой и вдруг оставили наедине, мы вдруг все поняли. Лика заперлась в туалете и долго-долго, навзрыд, ревела. Я не хотел ее бросать, поэтому не сбежал к Димке, а просто достал коньяк из отцовских запасов и до чертиков напился на кухне.

Ликина мать заходила к нам пару раз в неделю: готовила, помогала прибраться, потихоньку переделывала квартиру под себя. Сначала выбросила все наши с папой кактусы, обозвав их мерзкими колючими выродками, потом притащила целую кучу розовых кухонных полотенец и стеклянных тарелок с золотым ободком. Над столом вместо северных Иркиных картинок, написанных по папиным рассказам, теперь висел наш огромный свадебный портрет, выложенный стразами. Я смотрел на это все с неясным отупением, не сопротивляясь, не говоря ни слова против. Единственным, за что я сражался до последнего, была книжная полка. Когда Тамара Ильинична с удивлением поняла, что я не сдамся, просто хмыкнула и принялась с большим рвением менять родительскую спальню: заменила один шкаф, постарее, его близнецом из Икеи, повесила тюлевые занавески в мелкий цветочек, а над ними – тяжелые бардовые шторы, не пропускающие ни воздуха, ни света.

Чем дольше мы жили вместе, чем больше становился Ликин живот, тем больше она злилась. Она все время плакала, говорила, что теперь стала похожа на чучело, и я в этом я был с ней согласен. Пожалуй, Лика была самой некрасивой беременной девушкой, которую я видел: лицо ее распухло, по нему поползли неровные яркие пятна, верхние веки по-старушечьи набрякли, и взгляд ее стал затуманенными и тяжелым. Из-под жестких золотистых волос – единственной ее черты, которая мне понравилась при первой встрече – показались светло-русые корни, похожие на чудаковатую турецкую феску, только сделанную из верблюжьей шерсти.

Денег нам вечно не хватало – у папы и Тамары Ильиничны брать много не хотелось, а за двенадцатичасовые смены официанта платили не так уж и много. А еще надвигалось мое восемнадцатилетие, и теперь точно нужно было куда-нибудь поступить, чтобы получить отсрочку от армии. Это значило только одно: меньше денег, больше Ликиных слез.

На девятом месяце Лика вдруг заявила, что теперь мы будем спать вместе. Мол, ей страшно было, что роды начнутся ночью, и она так и будет рожать одна и на кровати, потому что из соседней комнаты я ее не услышу и не успею прийти на помощь. Я согласился, как соглашался почти со всем, что она говорила. Ни чувств, ни эмоций к тому времени во мне осталось: я катился по инерции куда-то во тьму, не заботясь о том, где я нахожусь, что ем, что ношу, как выгляжу.

Но в первую же ночь меня знатно тряхнуло. Сама того не зная, Лика выбрала для сна мамину сторону кровати. И когда я протиснулся в комнату со своей подушкой, вдруг наткнулся на такой привычный мамин взгляд: Оо-о-оо-й, Лика закатила глаза. Мол, быстрей давай, спать охота. Я лег на кровать и с силой зажмурился. Сердце заколотилось сильнее, когда я представил себе отца. Засыпающего так же, на этом же месте, так же беспомощно завернувшегося в тонкое покрывало. В детстве я порой ловил его загнанный, метущийся взгляд, и пытался развеселить, думая, что виной тому плохая погода или проблемы на работе. Но как же я понимал его теперь… Если он не любил маму и прожил с ней столько лет… С ней, такой склочной, вечно требующей, недовольной… Я широко распахнул глаза и тут же снова зажмурился от яркого света Ликиного экрана. Но мне хватило этого, чтобы успеть рассмотреть во тьме лицо совершенно незнакомого, бесконечно далекого мне человека. Господи, да что же мы делаем?..  —  стучало в висках. —  Зачем?..