Сокровищница потерь

32

Кто бы знал, что женщина, разнесшая до основания мой родной дом, переделавшая его, безжалостно перекроившая его под себя, станет чуть ли не самым важным и значимым человеком в моей жизни. Первые месяцы после рождения Соньки обернулся бы настоящим адом, если бы не крепкая, пахнущая чем-то пряным и тяжелым, Тамара Ильинична. Она всегда приходила без спроса и без звонка, просто открывала квартиру своими ключами, решительно, как хирург, сбрасывала верхнюю одежду, мыла руки и, коротко мне кивнув, забирала орущую Соньку.

Не смотря размер Ликиной груди, молока там и близко не было, а смеси Сонькин животик упорно не принимал: она раздувалась, кряхтела, корчилась от боли и визжала так, что у меня закладывало уши. Лика, состроив страдальческую гримаску, падала на кровать, накрывалась одеялом с головой и повторяла, что у нее послеродовая депрессия, и ей просто необходимо отдохнуть. Я был не против ее отдыха, но и мне самому спать хотелось просто до смерти. Никогда не думал, что смогу уснуть, привалившись к стене плечом, или задремать прямо в туалете.

Папа, Милана, Димка и его Аля словно перестали для меня существовать. Они приходили шумной толпой раз или два в месяц, заваливали Соньку еще не нужными ей игрушками, тупо с ней улюлюкали, мило улыбались, а потом очень технично сваливали в закат. И я сидел, окруженный этими игрушками, пытался не выблевать ужин от ослепляющей головной боли и качал, качал, качал на руках разрывающуюся от крика Соньку.

Но потом ангелом во плоти  появлялась Тамара Ильинична. Она давала Лике затрещину, вырывала у нее из рук телефон и обзывала дурой. Даже через дымку смертельной усталости смотреть на это мне было очень приятно. Пару раз я даже тихонечко и злобно посмеялся, чтобы отвести душу, а потом вдруг заметил, что Сонька улыбается, глядя на меня. Так мы с ней стали сообщниками.

Конечно же, учиться я не пошел. Папа подключил каких-то своих друзей, и отсрочку мне смастерили буквально за пару недель. Хотелось бы еще вернуться на работу, но после первой же смены я понял, что это невозможно.

Уже на лестничной площадке, когда я с трудом поднимая одеревеневшие ноги, побрел к  своей квартире, услышал пронзительный Сонькин крик. Она лежала в своей узенькой кроватке, вся перепачканная зловонным зеленым дерьмом. Я схватил ее на руки прямо так: вонючую, склизкую, мокрую и прижал к себе. Венки на ее висках налились темной кровью, родничок толчками поднимался над маленькой черепушкой, но больше всего меня напугали ее мертвецки синие губы. Как только я прижал ее к себе, Сонька начала затихать, только беспокойно ворочала кулачками и мяукала, как котенок. Я помыл ее, переодел, дал  немножко смеси – боялся, что очередная порция снова измучает ее животик, и уложил спать на большую кровать, обложив подушками.

Синева ушла, и Сонька вновь стала похожа на розовый морщинистый комочек. Я на всякий случай позвонил Тамаре Ильиничне – мы с ней на связи были круглосуточно, и она сонным, но обеспокоенным голосом расспросила меня обо всем, что произошло с Сонькой, но потом успокоила и велела ложиться спать. Обещала зайти в обед, сразу же после работы.

Спать я, конечно, не лег. Сел на пол в коридоре, поближе к пятну маминых духов, и уставился на стену в росчерках резких теней. Усталости не было, остался только страх, что с Сонькой могло что-то случиться. Она и раньше казалась мне до пугающего хрупкой, кукольной. Косточки толщиной с куриные, кожа, как пленочка, глаза еще пустые, без осмысленного взгляда, но постоянно кого-то ищут. И сердце у меня радостно заходилось, когда я понимал, что ищут они меня.

Но сегодня, в эти страшные минуты, когда мне казалось, что от резкого, судорожного плача она вдруг перестанет дышать, я вдруг до конца осознал, что это и правда возможно. Что в один из вечеров я могу вернуться с работы, и найти ее холодное тельце. Я дернулся от этой мысли, начал быстро растирать виски, но уже было поздно. Навязчивая, липкая паника охватила все мое существо: я подскочил на ноги, кинулся в комнату и, как одержимый, простоял долбанные полчаса над Сонькой, вслушиваясь в ее тихое сопение. Постепенно я успокоился, понял, что она не собирается умирать, и вернулся на свой пост: дожидаться жену под дверью.